Самый лакомый кусок

Спокойная жизнь Арсению нравится. Прошло уже две недели с того пиздеца, который с ним случился. И до сих пор иногда кажется, что из-за поворота появится какая-нибудь проблема. Но это пройдёт рано или поздно, просто неприятно жить, будучи всегда готовым к очередному неожиданному и не самому хорошему. Скорее нет: жить в ожидании такого. Арсений делится этим с Антоном раз в несколько дней и в ответ слышит про то, что не стоит беспокоиться, когда нет повода, а то этот повод обязательно появится. И да, оно действительно так. В простонародье — накаркать. А Арсению этого совершенно не хочется. Поэтому да, надо бы закончить с этим. Тем более, объективных поводов для беспокойства нет. Всё хорошо, да так хорошо, что непривычно. Кажется, что даже до того случая жизнь не казалась такой уж прекрасной. Убийства посреди бела дня прекратились, остались только рядовые случаи — такие, как находка уже обглоданных останков где-нибудь в неблагополучном районе. Конечно, расследование в отношении той организации продолжается. А вот дело о гуле, работающем в Управлении, закрыто за неимением доказательств. До оглашения результатов анализа крови всех следователей народ неслабо так взбунтовался: в одной из социальных сетей даже вывели какой-то хэштег, который Арсений уже не помнит; постоянно крутили сюжеты по телевидению и ютубу, но спустя несколько дней это всё было пресечено. Глава Управления выступил в новостях, продемонстрировал сводку результатов, на том все и успокоились. Сейчас кажется, что всё прошло так легко, но на деле Арсений со страхом вспоминает свои и не только свои чувства в то время. Нет, всё, хватит об этом. А ещё всё-таки вводят айди. Начали, как известно, с сотрудников Управления, сейчас занимаются правительством и чиновниками, дальше будут проходиться, наверное, по врачам или по работникам сферы образования. Непонятно, по какому принципу они выбирают, кого проверять. Арсению уже известно несколько случаев, когда его знакомые подделали себе удостоверения. Но это скорее исключение из правил, потому как по новостям постоянно крутят сюжеты о том, кто оказался гулем. Это так странно: зачем оглашать? Показать, что гули могут быть везде? Так это всем известно, никто не скрывает. Хотя эти новости — вообще мелочь по сравнению с тем, насколько пополнились изоляторы Управления. Арсений видел только цифры, потому что у него есть доступ только к ним, а вот Антон на днях описал ситуацию буквально: камеры ломятся, еды на всех не хватает. Учитывая, что Шастун немало так подворовывает впрок, понятно, почему запасы мяса иссякают. Единственный плюс айди — его можно таскать вместо паспорта. Увидь у Арсения такую карточку родители, то глазам бы не поверили. Наверное, даже хорошо, что они не дожили до этого момента. Трудно представить, как пришлось бы изголяться, чтобы достать и им такие удостоверения. У Антона в ближайшие дни заслуженные выходные после успешного задания, поэтому тот отлёживается, когда Арсению приходится стоять в пробке у самого дома из-за каких-то двух водятлов. Поднимается он до квартиры уже еле-еле — день нормально так вымотал. Хочется помыться, поесть и полежать, желательно в объятиях. И поспать, да. С этим последнее время большие проблемы. — Привет работягам! — бодро говорит Антон, опираясь на кухонный косяк. — Как дела? — Заебался. — Значит, как всегда? — Ага. — Что нового в Управлении? Я, кстати, поставил чайник. Кофе будешь? — Буду! — кричит Арсений уже из ванной. Классно, ещё и воды горячей нет. На двери подъезда висело объявление о профилактических работах в течение сегодняшнего дня, и Арс почему-то вспоминает об этом только сейчас. Ладно, ничего, пережить можно, просто руки неприятно сводит от слишком низкой температуры воды. Следующий шаг на пути к релаксу — переодеться. То ли питание улучшилось, то ли кажется, но Арсению брюки становятся маловаты. Стоя у зеркала, он хлопает себя по животу, присматривается, не заплыл ли пресс, который никогда особо чётким и не был. Ладно, можно всё списать на то, что Арс каким-то образом умудрился подкачать себе зад. Да, на этом и остановимся. Кофе улучшает настроение. Антон выглядит довольным — оно и понятно, Арсений выглядел бы так же, если бы отдыхал целый день. Разговор завязываются ни о чём: обсуждают насущное, предполагают, напомнит ли о себе та самая организация, терроризировавшая Петербург последнее время и сейчас залёгшая на дно. Спустя время надоедает мусолить рабочие моменты, и Антон начинает свою речь про то, что нелогично делать всем гражданам удостоверения, а можно было ограничиться только Управлением. Вот так или иначе разговор возвращается к одной и той же теме, от этого, видимо, не убежать. По крайней мере, сейчас.

***

Наверное, Арсений медленно сходит с ума. Другой причины, почему он в час ночи до сих пор не спит и тщательно прислушивается к самым тихим звукам, нет. Может быть, это вообще Антон так странно дышит, а Арс уже возбудился и не может успокоиться. Но он же тоже не идиот, чтобы не отличить звуки, похожие на храп, от каких-либо других. Причём источник находится даже не в спальне — такое ощущение, что он за стеной. Будь за ней другая комната, не составило бы труда проверить, что там происходит. А вот не выйдет, потому что за стеной — подъезд. — Ты чего не спишь? — сонно бормочет Антон, поднимаясь с кровати. — Звуки какие-то слышу. Не могу заснуть. А ты? — По нужде. И чего за звуки? Комар летает? — Не знаю, будто бы шаги. Но это из подъезда, может, кто-то тусовку устроил и они ходят туда-сюда. — Шугнуть их? — Скорее они тебя шугнут, если увидят в таких штанах, — Арсений смотрит на пижаму Антона с летающими хуями и не сдерживает смешок. — Я люблю их больше, чем тебя. — Не сомневаюсь. Антон выходит из комнаты, и звуки за стеной будто бы утихают. Это работает как щелчок — Арсений расслабляется сразу же и устраивается поудобнее, чтобы наконец-то заснуть. А то ему завтра, которое уже сегодня, на работу и там весь день горбатиться. Кажется, что Арсений уже спит, когда его будят криком откуда-то с другого конца квартиры. Вставать не хочется совершенно, потому что вряд ли потом вновь получится заснуть, но приходится, так как без повода его вряд ли бы стали звать. — Что там? — спрашивает Арсений, морщась от света, проникающего в прихожую через открытую входную дверь. — Подойди ближе, Арс. — А словами не можешь объяснить? — Не могу. По интонации Антона становится понятно, что что-то не так. И это самое нелюбимое ощущение у Арсения: внутри всё сжимается, будто бы готовясь к обороне. В районе поясницы чувствуется характерное тепло — ещё бы, какая-то подозрительная хуйня становится нормальным таким поводом выпустить кагуне или, по крайней мере, быть к тому готовым. Арсений морщится сразу же, как видит недалеко от порога дохлую крысу, перевязанную красным бантиком, под которым маленький конверт. Ко рту подступает даже рвотный спазм, но его получается сдержать. Вроде бы в подъезде нет камер, на их этаже так точно. Нужно прикинуть, как подвинуть животное ближе к квартире, чтобы не касаться его руками, иначе брезгливость атакует без жалости. Тем более необходимо прямо сейчас придумать, как от этой хуйни избавиться, не оставлять же её прямо в подъезде. — Я не хочу это трогать, — говорит Арсений и мотает головой. — Я тоже. В принципе, можно попробовать поддеть её куинке, — Антон чешет макушку и выглядит так, будто ему под дверь не дохлую крысу подкинули, а собачьи экскременты, которые он каждый день на улице видит. — Ты будешь использовать его, чтобы поднять крысу? М-да, следователи Управления ещё опаснее, чем гули думают. — Предлагаешь голыми руками? — Нет. Лучше куинке, чем так. — Я тоже так думаю. Антон отходит за своим чемоданчиком, который теперь бережно хранится в кладовой, подальше от глаз потенциальных гостей. Арсения достаточно сильно терзают сомнения по поводу того, сможет ли Антон справиться с такой мелкой задачей. Кагуне обычно учишься владеть лет десять, чтобы не лажать в простых задачах, а тут нужно как-то подцепить небольшое животное штукой, которую выдали совсем недавно и толком-то пользоваться не научили — только базис для самообороны и атаки. — Нет, ну, если что, у нас есть ты, — Антон усмехается и достаёт из чемоданчика рукоятку, из которой материализуется нечто больше похожее на сороконожку. Стоит признать, что на том гуле это смотрелось красивее. А в качестве оружия оно выглядит крайне мерзко, Арсения аж передёргивает. Может, это из-за того, что тогда, когда подобие сороконожки было ещё кагуне, оно воспринималось как особенность определённого гуля — они же не выбирают, как будет выглядеть их природное оружие. А сейчас это всего лишь творение человеческих рук, и они могли бы сделать как-то эстетичнее. У Антона получается подцепить крысу, и он поднимает её где-то на уровень груди Арсения и просит достать записку, чтобы выбросить поскорее. Арсений вытаскивает конверт двумя пальцами, не скрывая накатывающее чувство сильнейшей брезгливости, и делает несколько глубоких вдохов-выдохов, прежде чем набирается смелости открыть его. В таком априори не может быть ничего хорошего, потому что, ну, блять, Арсений достал этот конверт из-под ленты, повязанной вокруг мёртвой крысы? Наверное, поэтому. Слышно шаги по квартире, а потом звук открывающегося окна. Значит, Антон решил не медлить. И Арсению, кстати говоря, поступить бы также, а он отчего-то стоит и вертит несчастный конверт в руках. Так можно до самого утра делать, никто возражать не будет, но всё же не стоит тратить время настолько глупым способом. В маленьком конверте — бумажка ещё меньше по размеру, и хочется пошутить про то, что текст, при его наличии, вообще будет нечитаемым, но ожидания не оправдываются: слова вполне себе можно разобрать, учитывая, что их всего лишь три. «Мы не забыли» Почему-то ответ, что и кто мог не забыть, находится практически сразу же. Да и вряд ли хоть при каком-то условии пришлось бы думать долго. Такие подарки не подбрасывают тем, кто ни в чём не виноват. А те, кто виноват, сразу обычно догадываются, где проебались. А Арсений и не забывает, когда, где, зачем, почему и, самое главное, кого. Нет даже сомнений в том, что речь в записке может идти про какой-нибудь другой случай. И на то есть целых две причины: первая — ни Арсений, ни Антон больше в своей жизни ничего такого не совершали, вторая — не требуется особо развитых мыслительных способностей, чтобы связать подброшенное животное и себя в коллективе людей. Тоже своего рода крыса, получается. Антон подходит бесшумно, и, когда обнимает со спины, Арсений подпрыгивает от неожиданности. — Ты открыл? — Как видишь, — отвечает Арсений, через силу выдавливая из себя слова. — Можешь прочитать. — Я уже. — И что думаешь по этому поводу? — Думаю, что нужно как минимум закрыть дверь. Пойдём лучше в комнату, — Антон забирает записку и идёт вглубь квартиры. Арсению не остаётся ничего, кроме как закрыть дверь и последовать за Шастуном, у которого, видимо, обострение следовательской жилки. Иначе объяснить сложно, почему он не начал сразу же после прочтения успокаивать Арсения и отправлять спать, как сделал бы в любое другое время. И такая реакция пришлась бы очень кстати, может быть, даже помогла бы отодвинуть подальше наихудшие предположения, но всё слишком серьёзно, чтобы Антон вёл себя привычным образом, Арсений это понимает. — Нас двое, — начинает Антон. — И мы с оружием. Если кто-то нападёт, мы справимся. — Настолько всё в твоих глазах плохо, что ты первым делом говоришь о бойне? — Арсений ставит чайник и садится напротив. — Ну, я смотрел много фильмов, которые начинались так же. — Обычное такое говорят о других фильмах. — Да похуй на фильмы, Арс. Ты же знаешь, кто это подкинул. — Догадываюсь. И не думаю, что ошибаюсь. Просто не особо сейчас соображаю, как нам следует поступить. — Мы сильне… — Нет, — перебивает Арсений, — мы не сильнее олигарха, денег которого хватит купить четверть Петербурга. Не строй воздушные замки. — Я не строю, я объективно смотрю на мир. — Ну, не в этот раз. Я даже и не знаю, стоит нам переезжать куда-нибудь или лучше оставаться здесь, потому что ЖК охраняется. Хуёво охраняется, если крысу подкинули, но всё же. — Мы можем пожить в комнате, которую я сдаю. Помнишь ту, в центре? Вряд ли я смогу спокойно здесь быть, завтра так точно. — Тот клоповник? — Арсений морщится, пусть это и показательно. На деле он пиздец как рад, что есть место перекантоваться. Вряд ли это поможет, если уже выяснили, где он живёт. У Антона прописка в той комнате, а уж то, что Арсений с ним живёт вместе и в принципе вместе, можно понять без особого труда. Но переезд даст хоть какое-то время в относительной безопасности, что уже ценно само по себе. — Давно там нет клопов, — Антон фыркает. — И соседи нормальные. — Ладно, это всё равно лучше, чем оставаться здесь. Утром уедем? — Да, закину тебя на работу и поеду туда, обустрою хоть нормально. А уже там подумаем, что делать дальше. — Подумаем, — Арсений вздыхает, понимая, что, во-первых, ситуация пиздец, а во-вторых, что чайник уже остыл, пока они разговаривали.

***

Ночь в итоге бессонная. Арсений наутро уже проваливается в дремоту при каждой фиксации в лежачем или сидячем положении, но нужно мчать на работу, от которой его освобождать никто не собирается. Антон время зря не тратит: пакует всё самое необходимое в большую дорожную сумку, будто бы они собираются куда-нибудь на курорт. Разве что в тёплые края обычно не берут приставки, но в итоге консоль остаётся в этой квартире, потому что телевизор в той комнатушке в центре не разместить — тут уж или жить вдвоём, или кому-то одному, но с большим плазменным телевизором. Но Антон параноит, поэтому прячет всю технику, которую они не берут — приставку, ноуты, планшет и драгоценную плазму — в спальне в самых странных местах. Следует, наверное, рассказать обо всём Серёже. Тот в таких делах осведомлён куда больше, может, подскажет, есть ли враги у того олигарха и можно ли получить от них протекцию. Это что-то из разряда утопии, но мало ли, вдруг? Главное, чтобы в Серёже не проснулась его нездоровая справедливость и он не решил не помогать. Такое, разумеется, невозможно, потому что Матвиенко друг, хоть и ведёт себя иногда по-мразотски. Но за то сообщение перед анализом Арсений уже давно его простил — понял, почему он так поступил, поразмышлял, что, наверное, поступил бы также, и отпустил ситуацию. Антон не заезжает на парковку — оставляет Арсения недалеко от Управления и сам уезжает в центр. Приходится перебирать ножками, что делать очень лень. Очень хочется, чтобы рабочий день прошёл как можно быстрее, но ожидание разбивается о суровую реальность. Точнее, о кипу бумаг на столе, которая так и норовит упасть, нарушив хронологический порядок документов. Половину стопки Арсений разбирает только к обеду. В свободное время можно позволить себе отдых, пусть и не в течение положенного часа. Чем больше времени уйдёт на нихуянеделание, тем дольше придётся задержаться на работе, когда ужасно хочется домой. Не столько в физический дом, сколько моральный — к Антону. Он держится молодцом, не сильно переживает или просто этого не показывает, но Арсений более-менее спокоен за него. Вообще достаточно интересно, повлияет ли этот случай на лимит доверия Антона к гулям. Если опираться на термины, то Шастун — гулефил, человек, испытывающий влечение преимущественно к гулям. Но это касательно его ориентации… можно же так выразиться? Скорее уж сексуальных предпочтений. Единственное, что Арсений не понимает, — страх. Ну, его отсутствие. Это же ненормально для человека: испытывать влечение к тому, для кого ты еда. В биологическом смысле, потому как большинство гулей вполне нормально общаются с людьми. А вот то, что Антон действительно очень уж лояльно относится к гулям, по-научному описать не выйдет, это банальное человеческое: там какая-то история из детства, которую Арсений, признаться честно, уже и не помнит особо. Если ещё честнее, то не помнит совсем. Он слышал этот рассказ так давно и только единожды, ему простительно. Из очередной партии скрепленных документов вылетает записка. Сначала Арсений не сильно-то и обращает на это внимание, потому что такие служебные стикеры оставляет постоянно сам и такое вообще распространённая практика. Просто кто-то, наверное, забыл открепить. Но потом зрение фокусируется, и Арсений видит карикатурно нарисованную крысу с петлёй на шее. И снова это противное ощущение, когда внутри всё переворачивается, сердце пропускает удар, и прочие крылатые выражения из литературы. На деле же первое, что реагирует, — задница, моментально сжимающаяся в предвкушении пиздеца. Арсений переворачивает бумажку и видит многозначительное «не убежишь» на обратной стороне стикера. Кажется, дёргается глаз. Или нет, сейчас вообще непонятно, где заканчивается реальность и начинаются додумки мозга. Пальцы не дрожат, но контролировать их сложнее, чем обычно — пару раз Арсений тыкает не на ту область экрана телефона, но всё равно набирает Антона, надеясь услышать, что тот где-нибудь далеко и в относительной безопасности. — Алло, ты где? — сразу же спрашивает Арсений, даже не задумываясь, что стоит в офисе, полном работающих людей, говорить тише. — Эм, в дороге? Возвращаюсь на 9-ую Советскую, в клоповник. Там, если ты не догадался, еды не было, когда я первый раз приехал. А что? — совершенно нормально отвечает Антон. — Просто… беспокоюсь, мало ли. — Не думаю, что стоит бояться посреди бела дня. Так что не переживай, я в людных местах. Тем более в коммуналке всегда есть соседи, туда крысу не подкинут. И вообще, ты сможешь добраться сам? Там столько времени уйдёт на уборку, я не уверен, что успею до конца твоей работы. — Надеюсь, в принципе дотуда не дойдут. Ладно, спасибо, что ответил; да, я смогу добраться сам, только адрес скинь точный. Всё, я работать дальше. — Давай, Арс, до вечера. Всё, нужно успокоиться, насколько это возможно — от сознательного ухудшения ситуации собственными мыслями точно не решить проблему. Пока что Арсений вполне в способностях держать себя в руках, не погружаться в пучину обречённости, как это было в прошлый раз, о котором до сих пор вспоминать страшно. Удивительно, что оставаться в адекватном состоянии помогает мысль о том, что когда Арсений ноет, то выглядит жалко. Нет, конечно, в такой ситуации переживания не приравниваются к нытью, но в голове Попова всё совершенно не так. К концу рабочего дня настолько не хочется рыться в бумагах, что Арсений имитирует бурную деятельность, распределяя стопки по новым папкам, а на деле вспоминает, все ли вещи они забрали из квартиры. Перед выходом они всё перепроверили ещё раз, и память пока что не подводит, потому что Арсений помнит практически всё, что было сложено в сумку. Кроме еды. И не из-за внезапного пробела в памяти, а из-за того, что они реально не положили ни одного куска мяса с собой. Арсений не ел уже два дня. Нужно было вчера, но как-то всё так закрутилось, замоталось, что было не до этого. Можно было бы и утром, но после ночного происшествия кусок в горло не лез. Сегодня точно надо, иначе Арсений свалится без ног и проснётся завтра утром еле-еле. Не так страшно за состояние тела, сколько за контроль аппетита. Чем дольше воздерживаешься, тем сильнее становишься похож на одичалого или больного бешенством зверя. А Арсению таким быть совсем уж не хочется, он привык к трезвому рассудку. Поэтому, наверное, следует заехать после работы в родную квартиру и немного ограбить холодильник. В принципе, сегодня можно разориться даже на такси. Лезть в плотно набитый автобус желания нет никакого, как и всегда, а пешком идти — тратить лишнее время. Плюс финансы вполне позволяют, поэтому Арсений жмёт на кнопку заказа без лишних сомнений. Проходит сначала пять, потом десять и все пятнадцать минут ожидания свободной машины, и Арсений психует. Если не медлить, то можно на своих двоих дойти до дома достаточно быстро. Не такси, но тоже сравнительно неплохо и всё ещё лучше автобуса. Арсений решает срезать через промзону. Последние воспоминания об этом месте не самые позитивные, скорее уж полностью негативные. Кажется, что прошло уже одновременно и слишком много, и слишком мало времени с того случая. Наверное, если пройти прямо там, где всё произошло, то можно увидеть кровавые разводы на асфальте. По спине бегут мурашки и концентрируются в области поясницы — там, откуда появляется кагуне. В принципе, в промзоне ничего страшного нет, особенно когда на улице не темно. А сейчас светло, можно сказать, разгар буднего дня, когда все возвращаются с работы, беспокоиться вообще не о чем в теории. На практике весьма сильно беспокоит кто-то, идущий позади. Нет ничего необычного в том, что какой-нибудь человек так же, как и сам Арсений, решил срезать дорогу до дома через промзону. Только вот если петляет Попов, то за ним идут по пятам. Нужно срочно найти этому рациональное объяснение: нет, ну вполне адекватно звучит, что человек просто решил пойти за кем-то, сам не зная дорогу, но желая как можно быстрее добраться домой. Ориентация на местности Арсения подводит в самый неподходящий момент. Он заходит в тупик, но не решает обернуться — по тени видно, что некто стоит прямо за ним. Расстояние минимальное для того, чтобы почувствовать запах гуля, исходящий от незнакомца. Ожидаемо, но оттого не менее удивительно. За всё короткое время прогулки по промзоне Арсений успел сложить пазл и сейчас оказывается правым в своём предположении. Это и правда за ним. Непонятно, каким образом вышло так, что Арсений умудрился спутать повороты и самого себя привести в тупик, но отсюда уже просто так не выбраться. — Так и будем стоять? — спрашивает незнакомец. Арсений едва успевает отпрыгнуть, когда в стену начинают врезаться осколки чужого кагуне. Ещё чуть-чуть — и точно бы задело. Балки, за которые Попов держится своими щупальцами, до ужаса хлипкие, и даже сейчас можно почувствовать, как они скрипят под весом, который им приходится выдерживать. В идеале бы перецепиться, ухватиться за более прочную перекладину, но из-за отсутствия света вообще непонятно, есть ли такая поблизости. Нет, она есть, Арсений видел её, когда ещё был внизу, но сейчас непонятно, насколько она далеко и сможет ли он до неё дотянуться, чтобы не упасть прямо к ногам своего палача. Собственное кагуне образует подобие кокона, защищая хозяина от летящих во все стороны осколков. Каждый прилёт по щупальцам — адское жжение, но это куда лучше, чем встречать такие гульи дротики лицом. Ясное дело, что не получится находиться в таком состоянии продолжительное время. Тем более что балка, за которую Арсений держится, вот-вот слетит, и он вместе с ней. Расчёт слишком быстрый для того, чтобы быть точным, но всё же нужно воспользоваться промедлением соперника хоть как-нибудь. Энергии не так много, чтобы атаковать полноценно, — слишком уж много её ушло на самозащиту. Получается сбить противника с ног, что уже весьма неплохо. Арсений уже хочет было обвить щупальцами чужую шею и конечности, но не успевает: гуль снова начинает стрелять осколками из своего кагуне, и если от некоторых удаётся увернуться, то от большинства — нихуя, и они больно врезаются в бёдра и руки, чудом минуя живот. — Ты всё равно не уйдёшь, — сипит гуль, когда Арсению удаётся несколько раз ударить того щупальцами. Тот вновь встаёт на ноги, лишая возможности прижать того к земле и задушить. Видимо, нужно было больше тренироваться в своё время и жить в менее благополучном районе, чтобы владение кагуне было лучше. Сейчас в силах Арсения только отражать атаки или же бить в ответ, что не так вредоносно, как выстреливание осколками. У незнакомого гуля кагуне похоже на горящие крылья, что, признаться честно, выглядит куда эстетичнее красных щупалец. Но всё же недостаток у такого типа есть, и он существенный: проигрыш в скорости. Непонятным образом Арсению получается в какой-то момент даже неожиданно для себя обвить щупальца вокруг конечностей того гуля, передавить их так, что тот не может шевелиться, и в заключение начать душить. Нельзя медлить, нужно действовать сразу и решительно, чтобы потом снова не ввязываться в бойню. Слышно, как хрустит чужая шея под давлением щупальца, и после тело незнакомца перестаёт сопротивляться. Вот и всё. Убить второго гуля оказалось легче, чем первого. Но это исключительно в моральном плане. Арсений уверен, что не будет испытывать душевных страданий по этому поводу. Тело приходится перетащить подальше в темень, чтобы оно не попалось на глаза случайному прохожему. Дальше Арс пытается прийти в себя, насколько это возможно — жмурит глаза, чтобы они вернулись в нормальное, человеческое состояние, отряхивается, поправляет галстук под стать главному герою из американского боевика и выходит из этого закутка, продолжая путь домой. И вроде бы всё хорошо: душа более-менее спокойная, никого поблизости больше нет, а уж когда Арсений выходит на оживлённую улицу, то там обилие людей не пугает, а даже радует. Дорога до дома до последнего проходит без приключений, не считая того, которое настигло в промзоне. Не по себе становится, стоит только увидеть на привычном парковочном месте свою же машину. Непонятно, с какой целью Антон сюда приехал, если прекрасно знает, что лучше бы здесь не появляться ближайшее время. Арсений ускоряет шаг, до нужного этажа поднимается по лестнице, так как нет времени ждать лифт, уже было достаёт ключ, но замечает, что дверь приоткрыта. — Антон, какого хуя ты приехал? — спрашивает, не скрывая злости. Но никто не отзывается. Арсений идёт в гостиную — мало ли Шастун решил всё-таки забрать телевизор, но там его встречает полный пиздец. Разбросанные вещи, упавшие стеллажи, диван, запятнанный красным, уж слишком похожим на кровь. И запах, который забивается в ноздри и даёт понимание того, что всё очень и очень плохо. Раззадоренный после битвы аппетит реагирует моментально — глаза меняются. Но разум берёт верх, и Арсений принимается обхаживать всю квартиру в тупой надежде Антона здесь найти, пусть это и бесполезно. Тут и идиот поймёт, что произошло. Не получается истерить: беспокойство и паника где-то внутри, но будто бы что-то мешает им выйти наружу. Арсений возвращается в гостиную и рассматривает буквально всё, но не находит ничего, за что можно было бы зацепиться. Если Антона здесь нет, есть основания полагать, что он может быть живым. И если прикинуть здраво, то его убивать просто незачем, а вот выманить на него Арсения — да, идеально. Приходится открывать все ящики в поисках хоть чего-нибудь. Ну не могли же Антона просто взять и забрать, не оставив никакой зацепки. Это нелогично, это неправильно, и вот здесь паника даёт о себе знать, заставляя опрокидывать буквально всё, что попадает под руку. Единственное непроверенное на кухне — холодильник, и когда Арсений открывает его, то усмехается. Как же, блять, иронично. «Поужинаем?» В холодильнике нет ничего. Совсем. Ну, кроме человеческой еды, которая всегда помещалась на самой верхней полке. Учитывая, что ещё утром всё было заставлено вакуумными пакетами с мясом. На оборотной стороне записки адрес. Это заброшенный завод, до которого добираться от силы минут десять. Ключи от машины лежат на стеллаже в прихожей — Антон всегда их оставляет там.

***

Арсений добирается до нужного места за семь минут. Потихоньку начинает темнеть, и здание заброшенного завода неслабо так внушает страх. Тем более что где-то там Антон, и вряд ли он в полном здравии. Нужно сосредоточиться и понять, как поступить лучше: выпустить кагуне прямо сейчас, чтобы сразу же быть готовым к обороне, или позже, чтобы был шанс решить всё мирным путём. Второй вариант кажется до жути абсурдным, потому как при наличии возможности прибегнуть к дипломатии Арсений не ступал бы сейчас по полу этого не самого симпатичного места. Первый этаж пустой. Нет даже признаков того, что здесь кто-то был. Железная лестница скрипит на каждом шагу, обещая развалиться через секунду. На втором этаже приходится обходить больше территории, и Арсений несколько раз зовёт Антона в тупой надежде услышать отклик. Но тщетно, опять пустота. Та лестница, по которой Попов сюда пришёл, до третьего этажа не ведёт, нужно искать другую. Тратить время, блять, которое сейчас кажется драгоценным. Сердце стучит очень громко, каждый удар ощущается. К горлу подступает ком, когда получается услышать какой-то звук, больше похожий на немощный стон. Может, это вообще иллюзия паникующего мозга. Однако нужно так или иначе проверить, откуда он. Точно не с этого этажа — выше. Лестница, которая сейчас Арсению нужна, сломана. Наверное, где-нибудь есть вторая, но сейчас совершенно не до её поисков. Всё же приходится выпустить кагуне, чтобы зацепиться за пол четвёртого этажа. Здесь чувствуется кровь — буквально в воздухе. Арсений далеко не полицейская собака, но решается идти по запаху, шаг за шагом продвигаясь глубже. Сейчас беспокойство всё же берёт верх, заставляя постоянно оглядываться. Любой звук здесь отдаётся эхом, и из-за этого становится невозможно слышать что-то кроме шарканья собственных ботинок о бетон. Но этаж снова оказывается пустым. Запах крови распространяется дальше, и Арсений открывает единственную оставшуюся дверь, которая, как оказывается, ведёт на крышу. Теперь понятно, почему он сразу не мог заметить, где находится Антон, — это противоположная сторона здания, и с земли этот участок крыши рассмотреть было просто невозможно. Первое, что видит Арсений, — Антон, обвитый чужими светлыми, похожими на тело сороконожки щупальцами. Он ужасно бледный, еле-еле в сознании, потому что реагирует, когда видит Арса, — пытается выбраться, но его сжимают ещё сильнее. Видимо, гуль, устроивший это всё, и есть отец убитого парнишки. Иначе схожесть их кагуне сложно объяснить. Арсений не понимает, что ему сейчас стоит делать: идти ли навстречу, нападать или ждать. Но, что бы он ни выбрал, ноги всё равно не чувствуются, и нет возможности сделать даже шаг. — Долго ты, — говорит гуль, — я думал, этот окочурится к твоему приезду. А нет, живой вроде. — Что ты сейчас от меня хочешь? — единственное, что может сказать Арсений. — От тебя? Ничего. Ты не можешь сделать ничего, что улучшило бы твоё положение. — Тогда зачем… это всё? — Месть? Не знаком с таким понятием? Хотел сначала не марать о тебя руки, а ты выкрутился, — гуль встаёт с приступка и поднимает Антона в воздух. — Оставь его, — Арсений на пробу делает несколько шагов вперёд, — он ни в чём не виноват. — Не смеши! Глупо говорить такое про голубя, который от меня отбивался буквально частью моего сына! — мужчина повышает голос и двигает кагуне так, что Антон висит уже не над поверхностью крыши, а над землёй. — Это было моим решением, не его. Виноват только я, расправься со мной, убей меня, уничтожь, — ещё несколько шагов, — только его оставь в покое. — О, тебя я не трону. И знаешь ещё что? Я даже извинюсь за то, что на тебя сегодня напали. Прости, это самовольность моей охраны. Мне жаль, — смех такой громкий и настолько противный, что становится тошно. — Смерть за смерть, — теперь между Арсением и мужчиной всего несколько метров, — это правильнее. — Нисколько. Заставить пожалеть — вот наказание пострашнее смерти. Умирают все, а жалеют о содеянном очень немногие. Арсений молчит. Нужно что-то сказать, крайне необходимо, но слов просто нет — таких, которые смогли бы изменить ситуацию. Надо думать, и думать очень быстро. — Знаешь, какая здесь высота? — будто бы невзначай спрашивает гуль. — Такая, что шанс выжить пусть и есть, но минимальный. А ещё там прутья внизу. То есть шансов нет. Как жаль! Такое ощущение, что это всё происходит не с Арсением. Он видит, как чужие щупальца исчезают с Антона, а потом срывается с места в надежде успеть. За спиной слышно язвительно пожелание удачи, и это заставляет ускориться. Арсений прыгает с крыши вслед, выпускает кагуне и надеется, что энергии организма хватит удлинить собственные тентакли, чтобы дотянуться до Антона. Всё будто в слоумо: вот они, торчащие из земли прутья. Они там везде, кроме одного маленького участка — если у Арса ещё есть шанс туда упасть, то у Антона нет, и необходимо сравнительно немного усилий, чтобы изменить его место падения. Но ресурса даже на такое у Арсения практически нет. До земли остаётся несколько метров, а до Антона — несколько сантиметров. Организм голоден; организм не может сделать больше, чем есть сейчас. Но каким-то образом всё же получается обвить Антона и в последний момент потянуть того на себя. Падение всё равно очень жёсткое даже для гуля. Страшно было бы представить, какое оно для человека. Арсений сейчас не может сделать даже этого — он отключается. Но нельзя, нельзя, блять, отключаться. Неимоверных усилий требует достаточно простое действие: нужно дотянуться до внутреннего кармана пиджака и достать телефон, который, скорее всего, уже не жилец. Но если есть хоть призрачная надежда на то, что можно дозвониться до службы спасения, надо попробовать. Стекло всё в трещинах, половину цифр не видно из-за неработающих участков экрана, но много и не нужно — всего лишь две единицы, двойка и вызов. — Единая служба спасения, — с помехами раздаётся из динамика, — что у вас случилось? — Заброшенный кирпичный завод, код двести сорок четыре, — хрипло говорит Арсений и дальше не слышит ничего. 244 — нападение гуля на сотрудников Управления.

***

Первое, что Арсений видит, стоит только приоткрыть глаза, — яркий белый свет. Вот уж не врали те, кто описывал дорогу к смерти таким образом. Но когда взгляд фокусируется, получается разглядеть тонкие полосы ламп и белый потолок. Хочется помотать головой, так как далеко не так Арсений представлял себе попадание в рай. По всем канонам здесь должны быть облака, тёплый воздух и Иисус, приглашающий переступить ворота небесной обители. Как всегда, ожидания не сопоставимы с реальностью, потому что в нос бьёт до жути противный и знакомый запах больницы. Мозг, до этого отказывающийся работать из принципа, начинает соображать. Шестерёнки двигаются, извилины напрягаются, и у Арсения получается сопоставить мерзкий запах, белый потолок, типичные для таких мест лампы и собственное отвратительное состояние: он в больнице. Что он тут забыл — непонятно, потому что для гулей отдельных лечебниц уж точно нет. Значит, он в человеческой. Вопрос всё ещё остаётся актуальным. Нужно хотя бы разведать территорию, оценить обстановку, проверить, не отрезали ли ему чего-нибудь в научных целях, потому что других вариантов, как здесь мог оказаться гуль, нет. — Тише-тише, пока что не стоит резких движений, — раздаётся откуда-то сбоку, когда Арсений пытается приподняться. — Кто вы? — звучит хрипло. — Я ваш лечащий врач, Арсений Сергеевич. Вы можете обращаться ко мне просто Андрей. Вам была проведена достаточно сложная операция, и пока идёт восстановление, лучше ограничить себя в резких сменах положения. — Какая операция? — Я не думаю, что вы сейчас нуждаетесь в терминологии, поэтому объясню как можно проще. С территории завода вас привезли сюда с несколькими трещинами в одной ноге и переломом второй. Остальное — ушибы, но достаточно сильные. Чудо, что не задеты никакие внутренние органы! Вы настоящий счастливчик! — Андрей хлопает несколько раз Арсения по плечу. — Процесс сращивания костей не самый быстрый, это нужно понимать. Ещё бы говорил врач помедленнее, так цены бы ему не было. Получается обрабатывать информацию обрывками, и в одну картинку всё никак не складывается. — Меня привезли одного? — спустя несколько десятков секунд молчания спрашивает Арсений. — Не одного, с вашим… напарником. У него повреждение обширнее: серьёзный перелом ноги и множественные ушибы. Также пришлось делать не особо объёмное, но всё же переливание крови и пересадку вашей печени. Видимо, её разрыв — не следствие падения, потому что остальные внутренние органы не повреждены. Сейчас его состояние оценивается как стабильно тяжёлое, но это нормально для первых суток после операции. — Моей печени? Моей крови? — усмехается, вспоминая, что у Антона четвёртая отрицательная. — Мы ориентировались на ваши айди, где указано, что у вас одинаковая группа крови. Пока вы ещё были в сознании, то дали согласие на трансплантацию. Если необходимо, то мы можем показать вам документы с вашей подписью. — Не стоит, всё нормально. — Такие манипуляции — всегда риск, — Андрей отчего-то улыбается, — но мы внимательно следим за процессом приживления донорского органа. Сроки приживления органа варьируются у разных людей. От услышанного становится страшно. Арсений пытается понять, что вообще произошло, но проблема в том, что он и до этого всё прекрасно осознал: Антону пересадили часть его печени и перелили кровь. Вспоминаются собственные размышления о том, как может повлиять на человека сперма гуля, а сейчас… это. В исследованиях, насколько Арс помнит, говорилось о пагубном влиянии биологических жидкостей гуля на организм людей, ещё там было что-то про гибель тканей под влиянием RC-клеток. Ну, и больше ничего по этой теме Арсений и не изучал. Однако сейчас речь идёт не про сперму вовсе, а про кровь и часть печени. Про целый, блять, орган! Ну, для Антона целый. Если бы что-то пошло не так, то уже бы заметили. Значит, никаких патологий на данный момент нет. — Можно мне его увидеть? — сейчас это кажется самым важным. — Завтра вас обоих должны перевести из реанимации. Пока что такой возможности нет, к сожалению. — Понял. — Я оставлю вас, отдыхайте, набирайтесь сил, — Андрей встаёт с края кровати. — До завтра! — До завтра. Арсений понимает, что боль в теле связана с тем, что он просто уже отлежал всё, что можно. Слова хирурга про то, что костям нужно время для возвращения в нормальное состояние, больше похожи на иронию. Конечно, там всё уже восстановилось, а вся эта фиксация только мешает. Хочется встать, дойти до Антона, посмотреть, как он там, но нужно изображать больного с переломанными ногами или руками — Арсений не помнит, где у него какие травмы. Как только выпишется, так сразу снимет всю эту лабуду. А пока что у него предостаточно времени, чтобы подумать. Учитывая, что есть над чем.

***

Арсения переводят в общую палату уже наутро. Она двухместная, и хочется верить, что Антона переведут сюда же. Организм требует еды, а дать её не получится никаким образом. У тумбочки стоит местное питание: каша и несколько кусков хлеба, и Арсений, смотря на это, мечтает скорее написать заявление или что-то похожее, чтобы выписаться скорее. Дома в морозилке было достаточно много мяса, но неизвестно, забрал ли его тот гуль или нет. Арсений надеется, что нет, потому что тогда ситуация становится ещё плачевнее. Где-то к обеду в дверь стучат. И это, вопреки всем ожиданиям, оказывается не медсестра или лечащий врач, а Серёжа. Лицо, как и всегда, недовольное, но оно скрашивается улыбкой, когда тот видит Арсения. — Живой? — Серёжа присаживается на край кровати. — Как видишь, — отвечает Арсений и сам улыбается. — Я поражаюсь материалу рубашки, в которой ты родился. Это уже похоже на стёб. — А я надеялся услышать всякие «слава богу, всё хорошо» и прочее. Обидно даже. — Шутки шутками, а я пришёл не за этим. Хочешь, отведу тебя до уборной? — зачем-то Серёжа протягивает руку, предлагая. — Я не хочу. — Нет, ты хочешь. Вставай, у меня время не бесконечное. Они ещё несколько секунд играют в гляделки, но Арсений всё же сдаётся под давлением чужого закатывания глаз. Хочется пойти нормально, но нет, надо притворяться калекой. Серёжа поддерживает за локоть, пусть на деле это только для вида. У самой двери Матвиенко впихивает Арсу в руки пакет с, как он выразился, гигиеническими принадлежностями и кивает в сторону туалета. Выглядит это со стороны наверняка уж очень смешно. Арсений чуть ли не падает на унитаз из-за того, что в кабинке буквально не за что держаться. Пакет он открывает с нескрываемым любопытством: в нём оказывается несколько кусков мыла, влажные салфетки и бумажный свёрток, внутри которого… мясо, в которое Арсений вгрызается практически сразу же. Пусть небольшой, максимум двести грамм в весе, но это, блять, еда! Надо бы не забыть поблагодарить Серёжу за такой подарок, потому что это, кроме здорового Антона, единственное, что было нужно Попову в данный момент. Бумажная упаковка отправляется в канализацию. И вроде как других улик и не остаётся. Арсений ради приличия моет руки и выходит из уборной, предвкушая, как сейчас классно полежит на неожиданно удобной больничной кровати. — Доволен? — спрашивает Серёжа, вновь подхватывая под локоть. — Более чем. Спасибо, большое спасибо, — Арсений пусть и ухмыляется, но говорит это всё искренне. — Не за что. А теперь нас ждёт серьёзный разговор. Арсений это и без Серёжи прекрасно осознаёт. Беседа будет долгой и тяжёлой, куда без этого. Но это единственное, что может дать нормальное понимание сложившейся ситуации. Они останавливаются у автомата с водой, и Серёжа высыпает в бумажные стаканчики растворимый кофе, а потом заливает кипятком. Силы на разговор находятся только после полностью выпитого кофе. — Что произошло там? — Блять, — Арсений вздыхает, — я даже не знаю, с чего начать. Сначала нам посреди ночи подкинули дохлую крысу к двери квартиры, ну, мы, конечно, обеспокоились и решили на следующий день перебраться в коммуналку, где у Антона комната. И всё шло нормально, а потом я на работе вспомнил, что мы не взяли мне еду из холодильника. Решил быстро зайти домой, а дорогу срезал через промзону. Ну, которая недалеко от Управления. — Я знаю, да, — кивает Серёжа. — Вот, через промзону. А там на меня напал какой-то гуль, но это не суть. Уже тогда очко сжалось, потому что, ну, трудно не испугаться такого. Потом я дошёл до дома и увидел на парковке нашу тачку, понял, что Антон дома. Поднимаюсь, а в квартире пиздец. Кровью пахнет, вещи разбросаны, шкафы сломаны. В общем, пиздец, да. И записка в холодильнике с адресом. — Романтично. — Ага. Потом я всё смутно помню: приехал на завод, а дальше — крыша, полёт и звонок с дохлого телефона в службу спасения. Всё. — Его обезвредили, — Матвиенко комкает уже пустой стакан. — Он не успел скрыться. — Обезвредили в смысле задержали и отправили в изолятор? — Нет, в смысле что убили на месте. Как-то не стали церемониться. — Об этом уже всем известно, да? — По новостям крутили. А вас сейчас считают героями, которые как могли пытались с ним справиться. — Ну, не так и плохо. — Похуй на это. Лучше скажи, что с Антоном. Я успел посплетничать с главврачом, тот сказал, что повреждения обширные. Ну, и ничего больше. — Ты через него попал сюда? — Да. Старые связи, знаешь ли. — Ему сделали переливание и пересадили донорскую печень. Вроде бы это всё из важного. Я знаю, что там обширные повреждения, но я без понятия, какие именно. — Ого, как быстро нашли донора. А говорят, бесплатная медицина у нас хуйня, — Серёжа усмехается. — Ему пересадили мою печень и перелили мою кровь, Серёж. У нас по айди одна и та же группа, да и пересадка нужна была срочно, как сказал хирург. И молчание. Нет даже часов, которые бы заполняли пустоту своим тиканьем. Арсений смотрит на Матвиенко, выражение лица которого меняется каждые секунд десять: из удивлённого в ахуевшее, а уже из него в непонимающее. — Ещё раз? — Антону перелили мою кровь и пересадили половину моей печени. Говорят, отторжения пока нет, всё идёт нормально. — Даже небольшое количество RC-клеток у человеческого организма вызывает гибель тканей. — Я знаю, ты говорил об этом. — Не знаю, может, это от иммунитета зависит. Плюс ты был не в лучшем состоянии, количество RC-клеток вполне могло быть минимальным, но всё же, — Серёжа закрывает лицо ладонями, — я не знаю, что будет дальше. Я даже материалов по таким случаям не припомню. — Это страшно? — Это неизвестно, Арс. Тут даже прогнозы давать сложно, не то что точно сказать. По крайней мере, если не начался некроз сейчас, то вряд ли его стоит вообще ждать. Но надо смотреть, наблюдать. — Антона должны перевести из реанимации в течение дня. Но за ним наблюдают, это я точно знаю. — Вряд ли наблюдают так, как положено. Ну, в плане, что смотрят как за пациентом, перенёсшим пересадку печени и переливание крови от человека, а не от гуля. Это же вообще другое. — А мне ты сейчас что предлагаешь делать? — Арсений начинает заводиться, потому как ненавидит такое нагнетание ситуации. — Ничего. Тебе — ничего. Просто смотреть за Антоном. — Я и так буду это делать. — Разумеется. Что ж, — Серёжа встаёт с кровати, — я постараюсь поискать информацию по этому поводу. Может, где-то да есть. — Хорошо. Спасибо ещё раз… за всё. — Не за что.

***

Везёт, что в палату подселяют не абы кого, а Антона. Он выглядит подозрительно хорошо для человека, у которого была проведена сложная операция. Арсению от этого становится даже не по себе в какой-то момент, но потом это чувство проходит по мере того, как Антон проявляет желание разговаривать. — Хочешь бульон? — интересуется Арсений, когда в палату приносят ужин. — Нет, — Антон сразу же отворачивается от подноса с едой. — Давай хотя бы немного? Тебе нужно поесть. — Арс, не хочу. Я даже смотреть на еду не могу. — Пожалуйста, Антон, — последняя попытка, потому что терпение заканчивается, — три ложки, и я от тебя отстану. — Ладно. Глаз дёргается от того, как Антон принимает полусидячее положение. Ему показан только постельный режим и нахождение в горизонтали, как сказал лечащий врач, а он такое вытворяет. Может, это действие обезболивающего, но Арсению немного трудно представить, насколько оно должно быть сильным, чтобы была возможность двигаться таким образом. — Я сам, — говорит Антон, когда Арс набирает ему ложку бульона. — Как скажешь. Но, видимо, состояние у Шастуна всё же не такое, каким он его себе представляет. Ложка с бульоном выпадает из дрожащей руки, и теперь всё постельное бельё пропитается этим запахом. Арсений на это никак не реагирует, лишь поднимает ложку и самостоятельно набирает в неё суп ещё раз, а после тянет к чужим губам, намекая, что нужно открыть рот. Первая, вторая — и Антон закрывает рот ладонью и кивает вниз. Арсений сначала не понимает, что от него хотят, а потом замечает под кроватью судно и успевает его подставить до того, как Антона начинает выворачивать. — Сейчас всё уберу. Наверное, не особо вежливо выставлять за дверь палаты грязную утку, но Арсений при всём желании не сможет донести её до туалета. Он же должен играть роль пациента с трещинами в ногах, и плевать, что они заросли скорее всего ещё вчера. Благо что вместе с ужином принесли ещё и несколько бутылок воды — Антон пьёт жадно, проливает немного на себя, но это хоть что-то. — Невкусно? — спрашивает Арсений, когда ему протягивают пустую тару. — Отвратительно, будто в рот нассали. — Может, что-нибудь другое хочешь? Я могу попросить Серёжу принести. — Нет. Ничего не хочу. — Ладно. Расскажешь, как себя сейчас чувствуешь? — А как я могу себя чувствовать? Хуёво, Арс, очень и очень хуёво. У меня во рту привкус блевотины, болит всё тело, кружится голова, а ещё я в гипсе. — Я понял. Может, вызовем медсестру? Здесь кнопка есть, — Арсений кивает в её сторону. — Не надо никого вызывать, не хочу, всё нормально. Арсений не знает, стоит ли сейчас вообще с Антоном разговаривать или лучше оставить его в покое и дать нормально прийти в себя. Вроде бы и очень хочется спросить о том, что случилось там, в квартире, прежде чем они встретились на крыше, но, с другой стороны, это больше похоже на опрокидывание килограмма соли на кровоточащую рану, что не есть хорошо от слова совсем. По Антону видно, что что-то не так, и это сильно беспокоит. — Мне сейчас лучше отстать от тебя? — Нет, — Антон мотает головой, — я пролежал уже в тишине больше суток. — Хорошо. Расскажешь, ну… что там случилось? — Я вспомнил, что мы не взяли твою еду, и решил быстро съездить. Дверь была открыта, я думал, что ты сам зашёл за едой, а там этот гуль. Я хоть был с куинке, шансов не было, как понимаешь. — Ты не должен был ехать, Антон, я и сам мог бы. — А сейчас-то какая разница? Всё равно меня уже избили и с крыши сбросили, ничего не исправить. — Я понимаю. Не представляю, как нам повезло отделаться так. — Я тоже. Но это лучше, чем умереть. Антона хватает на ещё несколько реплик, а дальше он начинает засыпать. Арсений и сам непрочь поспать, поэтому отбой у них сегодня уж слишком ранний — в восемь вечера.

***

— Арс, — из сна вырывает хриплый голос Антона. Первые секунды кажется, что это иллюзия, но нет. Арсений открывает глаза, моргает несколько раз, чтобы разобрать чужие очертания в темноте, и более-менее просыпается. Конечно, мозг ещё не очень соображает, но зато теперь точно понятно, что Антон его зовёт. — Что случилось? Плохо? Врача вызвать? — Давай выпишемся завтра, я не могу здесь быть. Пожалуйста, — пусть Арсений и не видит сейчас его лица, но чувствует, что оно наверняка печальное — это понятно по голосу. — Антон, тебе нужно наблюдение. Тебе пересадили донорскую печень, может начаться отторжение. — Да знаю я это всё! Мне тошно здесь, домой хочу. — И где мы будем жить? С твоим гипсом мы не развернёмся в клоповнике, а квартира, сам знаешь, в каком состоянии. — Спальня же не тронута, меня пиздили в гостиной, — Антон, кажется, пытается встать с кровати. А у Арсения от этих слов внутри всё сжимается. Он слышал, что травмирующие моменты первое время у людей вызывают шутки, потому что так легче справляться, но это звучит так, что становится не по себе. Арсений чувствует свою вину, и вряд ли это чувство испарится. Речь идёт даже не про ближайшее время, а про дальнейшую жизнь в принципе. — Антон, а если что-то пойдёт не так? Тебе же понадобится неотложная помощь, и не факт, что скорая успеет приехать и привезти тебя в больницу. — Вряд ли врачи смогут помочь, если что-то пойдёт не так, — язвит. — О чём ты? — Ты же знаешь, чью печень мне пересадили. Думаешь, если пойдёт отторжение, врачи смогут с этим что-то сделать? У меня вот есть ощущение, что нет. — Я даже и не помню, как давал согласие на пересадку, — Арсений чувствует, как начинают дрожать руки. — Узнал об этом только вчера утром. — Если я и умру, то хочу, чтобы это произошло дома, — внезапно выдаёт Антон спокойным тоном. — Ты не умрёшь, да и с чего ты… — Нет, Арс, — Шастун перебивает, — мы с твоей спермой-то осторожничали, а тут кровь и печень. Я обречён, понимаешь? — Я говорил с Серёжей по этому поводу. Он сказал, что нет исследований на эту тему и не факт, что всё будет так же, как и со спермой. — Но логика та же самая. Да и чего мы это всё обсуждаем сейчас? Ответь мне, согласен ли ты завтра выписаться или нет. И всё. — Будь по-твоему, — Арсений вздыхает, понимая, что ситуация уж совсем безвыходная.

***

Лечащий врач в шоке от того, что они оба ему высказали своё желание выписаться сегодня же. Он пытается больше говорить с Арсением как с более понимающим, но и тот гнёт свою линию при всём нежелании. Наверное, врач осознаёт, что спорить бесполезно, и просто машет рукой, говоря, что в ближайшее время к ним придёт медсестра с документами на подпись. После Арсений ковыляет, как и положено приличному переломанному человеку, до местного телефона. Номер Серёжи вспоминается не сразу, и пару раз приходится извиняться перед незнакомыми людьми за беспокойство, но когда на том конце провода раздаётся знакомый голос, то можно расслабиться. — Чего-чего Антон хочет? Выписку? — переспрашивает Матвиенко после экспрессивной речи Арсения. — Именно. Я уже дал добро на это, да и согласия мы уже подписали. Есть всё же в его словах что-то рациональное. — Я понимаю, но… Блять, или не понимаю. Вроде и то плохо, и другое плохо, так что тут ничего не выбрать толком. — Ты сможешь нас забрать? Не знаю, конечно, как у тебя с работой, но больше некому, а наша машина у дома. — А куда я денусь? Единственное, я освобожусь только к обеду. Нормально? — Да, вполне. Спасибо большое. Следующая цель — аппарат с водой. Удивительно, что в государственной больнице в свободном доступе есть кофе и чай. Конечно, по качеству они вообще не очень — кофе уж точно, но это лучше, чем ничего. По возвращении в палату Арсений видит забавную и одновременно с тем грустную картину: Антон гипнотизирует взглядом тарелку с кашей, но есть не решается. Внушает волнение то, что он не ел толком уже несколько дней. А ему надо, он же человек. Ладно Арсений — тот может прожить без еды неделю так точно и не особо от этого страдать. А вот Антон вряд ли. — Невкусная? — Не лезет, — Антон отодвигает тарелку, — пару ложек съел, но живот крутит от этого. — Тогда не пытай себя, хуже будет. Дома что-нибудь придумаем лёгкое. — Ты тоже давно не ел, Арс. — Ел, когда Серёжа приходил, не волнуйся. — Он заберёт нас? — Да. Антон смотрит на Арсения как-то непонятно. Так, что тот даже не может и разобрать, что кроется под этим взглядом. — Дашь глоточек? — Антон тянется к стаканчику. — Ты же не пьёшь кофе. Там чай есть, хочешь, налью? — Нет, я всё равно немного хочу. Просто прогреть организм. Арсений сейчас, наверное, похож на игрушку, у которой выдавливаются глаза при нажатии — у него они сто процентов такие же округлившиеся. Антон выпивает стаканчик за несколько глотков, даже не морщась, мотает головой несколько раз и улыбается. — Даже это лучше той байды, которую ты пьёшь, — Шастун сминает стаканчик. — Ты странный. — Говорю же: больница с ума сводит. Дальше начну слушать твою музыку и ныть, что я уже немолодой. — Ладно, ты всё тот же Шастун, просто противнее.

***

То, как Серёжа везёт их обоих до машины на инвалидных креслах (по очереди, разумеется), — просто уморительно. Арсения доставляют до машины первым, помогают сесть, и как только дверь закрывается, он начинает снимать с ног всякую хуйню для фиксации. На правой — тугой бондаж, с которым получается справиться достаточно быстро, а вот на левой — гипс, и с ним, наверное, стоит закончить дома, чтобы не запачкать Серёже машину. Антона сажают на заднее сидение, и тот выглядит хорошо. Прямо точно хорошо, впервые за всё то время, которое они провели в палате. По нему не видно, что он умирает, и это радует. Арсений, конечно, не знает, каким самочувствием сопровождается процесс гибели тканей в человеческом организме, но, наверное, при нём не получится улыбаться во все тридцать два. А Антон может, и это повод волноваться за него чуть поменьше. — Как ты? — спрашивает Серёжа, но у кого конкретно — непонятно. — Если снять гипс, то вообще славно, — Арсений усмехается. — Отвратительно, — Антон подаёт голос с заднего сидения. — Что-то конкретное беспокоит? — Просто нет настроения. Всё болит, но не сильно, скорее неприятно. И гипс раздражает. — У тебя нет болей в районе печени? Температуры? — уточняет Серёжа. — Нет, всё нормально. Больше кости болят. Ну, места ушибов. — Понял. По всей видимости, никто не решается начать разговор о прогнозах. Арсений и сам не знает, нужно ли оно: пока что всё нормально, а если и нет, но просто отсутствуют симптомы, то они уже ничего не сделают. Странно наблюдать за собой такую обречённость, но иначе как-то и невозможно. Можно было бы, конечно, суетиться и паниковать, но лучше от этого не будет. Так что самым верным решением сейчас будет просто принять то, что впереди у них неизвестность, и жить нормально, насколько это возможно. — Если что-то будет беспокоить, — говорит Серёжа, тормозя у дома, — звоните сразу, кольнём что-нибудь. — Думаешь, понадобится? — Антон усмехается. — Не знаю. Поэтому и предупреждаю. Добираться до квартиры тоже весело. А ещё веселее понимать, что дверь в последний свой визит Арсений так и оставил открытой. Но, вроде как, всё на своих местах: и перевёрнутые шкафы, и разбросанные вещи, и противный запах, от которого скручивает желудок. Зато спальня в более-менее порядке, значит, жить можно. Кое-как в бардаке Арсений находит пластиковые экземпляры своих банковских карт — он их с собой никогда не носил, всё было в телефоне. В принципе, если на дебетовой денег будет недостаточно, Серёжа сможет оплатить все необходимые покупки кредитной. А список того, что нужно в магазинах, прямо большой: начиная новым телефоном, который точно придётся оплачивать с кредитки, и заканчивая продуктами и лекарствами. Арсений бьёт молотком для мяса по гипсу на ноге, освобождая конечность. И, боже, как же удобно стоять на своих двух и не пользоваться костылями, когда они не нужны вовсе. Антон ложится спать, а вот Попов себе такой роскоши позволить не может — начинает прибирать квартиру, пытаясь привести её в приемлемый вид. Но получается так, что лучше уж всё выбросить, чем стараться исправить. Да, придётся тратить деньги на новую мебель, но это сейчас кажется такой сущей мелочью. Арсений сдвигает весь хлам в один угол, чтобы удобнее было выносить всё на помойку, и уходит на кухню. Мысленно он скрещивает пальцы, надеясь, что в морозилке есть мясо. Иначе будет очень и очень туго, так как Антон не работает и ещё долго не будет, значит, снабжать едой не сможет. Но, слава всему, что только существует, замороженные запасы на месте. Конечно, вкус уже будет совершенно не тот, но всё равно еда — это главное, так что грех жаловаться. Арсений кладёт сразу несколько кусков в кастрюлю, набирает в неё холодной воды и понимает, что устал. Видимо, организм всё ещё восстанавливается. Тёплая вода расслабляет. На душ уходит совсем немного времени, потому что обостряется чувство беспокойства за Антона и хочется как можно скорее вернуться в спальню и проверить, как он там себя чувствует. Но с ним всё в порядке — спит сном младенца, чуть ли не палец посасывает. Видимо, ложная тревога от мозга. Слышно, как открывается входная дверь, — значит, Серёжа уже вернулся. — О, пришёл добытчик! — Арсений показательно кланяется. — Какой-то ты слишком активный, — смеётся Матвиенко и проходит на кухню со всеми пакетами. Арсений сам себе напоминает ребёнка, когда снимает плёнку с коробки нового телефона. Даже не хочется знать, сколько он стоит, но всё же нужно: — Дорого? — примерную цену он представляет, но уточнить бы для лучшего понимания собственной финансовой ситуации. — Подарок от лучшего друга. — Ёбнулся, что ли? Серёж, сколько? — Отстань. У вас и так трат много будет, а когда выйдете на работу — непонятно. — И что? У меня накопительный счёт нормальный такой, только нужно в приложение банка зайти. — А у меня сеть клиник и лабораторий, так что хватит. Там есть новая симка, если что. — Спасибо, — Арсений, что для него нехарактерно, смущается. — Но я не могу просто взять. — Как Антон вернётся в Управление, отдашь мне мясом. Устроит? — Мне нравится твой оптимизм. Серёжа включает кофемашину и достаёт из шкафа две кружки. Ну, Арсений так-то не против пропустить по чашечке кофе. — Он должен был умереть через несколько часов после операции, — Матвиенко садится напротив. — Перелитая кровь вызвала бы некроз всех органов. Но этого не произошло. — Иммунитет? — Может быть. Не знаю только, каким образом он мог у Антона выработаться. Он же не контактировал с твоими, ну, биологическими жидкостями. — Слюна? — Не опасна для людей. — Но в ней же могут быть RC? — Есть, но в максимально минимальном количестве. — Может, за несколько лет поцелуев выработался иммунитет к RC? — Арсений спрашивает с надеждой, хотя понимает, что Серёжа не сможет дать точного ответа. — Без понятия. Серёжа сидит ещё немного, а после уходит. Арс же наспех моет чашки и решает немного поспать, потому что глаза уже слипаются.

***

Удивительно, что Арсений спит до самого утра, как и Антон. Ну, фактически не совсем так: Шастун встал пораньше, потому как Арса будят звуки непонятного происхождения. То ли зрение подводит, то ли Антон действительно пытается по кусочкам разобрать гипс. С какой целью — непонятно, надо будет уточнить, а пока что сил хватает только на то, чтобы подняться, дотянуться до него и ударить несколько раз по рукам. — Нельзя, — спросонья низким голосом говорит Арсений, — понимаю, что чешется, но нельзя снимать. — Не чешется, — Антон стонет, — мешает. Я уверен, что с ногой всё хорошо, а эта штука мне только мешает. — У тебя сложный перелом, ему нужно время на сращивание. Может, из-за фиксации кажется, что всё нормально. — Арс, ну я же не дурак и сам могу понять, когда с ногой всё нормально, а когда нет. — Давай съездим на рентген повторный, если тебе так неймётся. И тогда уже посмотрим, что будем делать дальше. Хорошо? — Ладно. Подбросишь меня до ванной, а потом до кухни? — Антон подмигивает. — Куда денусь? Оказывается, тащить на себе почти что двухметровое тело Шастуна тяжеловато, особенно когда он хромает. Арсений тоже умывается, чистит зубы, а после слышит, как урчит собственный живот, требуя еды. Благо, что со вчерашнего вечера в раковине уже точно разморозившееся до конца мясо и не нужно ждать. Больше всего сейчас хочется не самому поесть, а чтобы поел Антон. Неизвестно точно, сколько он без еды. И за всё утро с его стороны не было порывов скорее позавтракать, что тоже настораживает. Наверное, не стоит уж так сильно волноваться, потому что человеческий организм не дурак, и если бы была потребность в еде, он бы уже подавал сигналы к её закрытию. Надо бы ещё раз проконсультироваться с Серёжей по этому поводу, чтобы окончательно успокоиться. А пока Антон просит и ему сделать кофе. Это не самый хороший вариант завтрака, тем более когда желудок пустой, но Арсений всё же соглашается — хоть что-то лучше, чем ничего. Но оттого не менее странно наблюдать за Антоном, который со спокойной душой пьёт до того ненавистный напиток. В голове крутится какая-то мысль, но она настолько расплывчата, что даже не за что зацепиться. А нужно. — Чего ты там нарезаешь? — спрашивает Антон и отодвигает от себя пустую чашку. — Ты будто не знаешь. Мясо, что ещё? — Дашь кусочек? Я никогда не пробовал. — Антон, ты после наркоза сдурел? Кофе пьёшь, мясо просишь, — Арсений говорит это и наконец-то цепляется за мысль, которая вертелась в голове и не давала покоя. Кофе пьёт, мясо просит, думает, что нога уже в полном порядке. — Я просто хочу кусочек попробовать, ну чего? — Нет. Каннибализм для людей вреден и может привести к не самым приятным заболеваниям. «Королев крика», что ли, не смотрел? — попытка отшутиться не приводит ни к чему хорошему, но Арсений хотя бы попытался. — Там ели мозги, а здесь мышцы. Ну Арс, ну не упрямься! Очень хочется, — Антон показательно дует губы. — Нет. Я уже сказал, что не дам. — Ты жадина. — Я не жадина, просто тебе это не нужно. — Но мне хочется, — по звукам из-за спины кажется, что Антон пытается встать. — Перехочется. Я же не ем твою еду! — Дай, блять! Арсений не понимает, что происходит, когда он отлетает к противоположной стене. Мозг воспринимает это как угрозу, и кагуне сразу же выпускается. Приложился головой он неслабо, и из-за этого взгляд в расфокусе. Когда картинка перед глазами стабилизируется, всё еще непонятно, всё ли видится так, как есть на самом деле. Кажется, что двоится, потому что красных щупалец точно больше, чем положено. У Арсения их восемь, но здесь их точно больше. Только спустя некоторое время мозг начинает нормально обрабатывать поступающую со зрительного анализатора информацию. Арсений видит Антона только со спины, но и этого хватает, чтобы впасть в ступор. В районе поясницы у того берут начало два таких же красных, как и у самого Попова, щупальца. Чавкающие звуки не оставляют сомнений в том, чем Антон занят. Арсений толком и не понимает, что сейчас делать. Уж точно не подходить, потому что голодные гули, только-только дорвавшиеся до еды, — опасные существа, и лучше их оставить. Сердце стучит так, что это чувствуется во всех конечностях. Сколько проходит времени, прежде чем Антон, кажется, доедает, — неизвестно. Но все эти минуты Арсений потихоньку сходит с ума: глаз начинает дёргаться, дрожь в руках становится сильнее. — Антон? — несмело говорит Арсений после того, как сам возвращается в нормальное состояние. Блять. Антон поворачивается, и у Арсения от этого зрелища что-то умирает внутри. У Шастуна один глаз по-прежнему зелёный, а второй — черный, с красной радужкой. Такой же, как и у всех гулей. Видеть такое — по-настоящему страшно. И главное, что это теперь навсегда. Пазл складывается: количество клеток гуля оказалось слишком большим, чтобы человеческий организм смог их побороть, поэтому Антон теперь… кто? Арсений не знал до этого о таких полугулях и даже не предполагал, что они в принципе могут существовать. Но, как заметно, они есть, и сейчас перед ним прямое тому доказательство. — Это вкусно, — шёпотом отвечает Антон, — как говядина, но лучше. — Мне разморозить ещё? — Да, да, пожалуйста. Я тебя, кажется, объедаю. Но только ещё один кусочек, дальше я себе сам еду сделаю. Арсений кивает, но понимает же, блять, что одним кусочком дело не закончится, а к нормальной человеческой еде Антон больше ни разу в жизни не притронется. Ещё больнее становится от того, что Антон ещё не понимает, что с ним происходит и кто он теперь. Его кагуне исчезло, и сейчас тот даже визуально не сможет заметить изменения в собственном теле. Из морозилки Арс достаёт уже два куска — ему самому надо поесть. Антон сидит на полу, вытянув ноги, и качается взад-вперёд. Когда Арсений подходит ближе, чтобы набрать в кастрюлю воды, он чувствует, как в его ногу буквально вцепляются чуть ли не мёртвой хваткой. — Арс, Арс, ничего же страшного, что мне понравилось? — Антон, — Попов вздыхает и опускается на пол, — всё нормально. Это такое же мясо. Ты ж сам сказал, что на говядину похоже. — Да, да, точно. — Успокойся, хорошо? Я слышал, что среди людей есть такие гурманы. Арсений врёт, безбожно врёт, но он просто не может сказать Антону в лицо, что тот теперь гуль. Или полугуль. Лгать долго не выйдет, но пока есть такая возможность, предпочтительно ею пользоваться. — Не хочешь прилечь? Подождём, пока мясо разморозится, и вместе поедим. Как тебе? — Хорошо, — Антон кивает. — А долго ждать? — Не знаю, кусок большой. Может, посмотрим что-нибудь? Или поиграем в плойку? — Давай снимем гипс? Пожалуйста, он мне очень мешает. — Ладно, — понятно, что спорить здесь бесполезно и уже не имеет смысла, так как нога у Антона наверняка в полном порядке, — только сначала полежим. Пойдёт? — Пойдёт. Кое-как они доходят до спальни, и Арсений укладывает Антона. Его глаза уже вернулись в первоначальное состояние, и если он сейчас посмотрит в зеркало, то вряд ли догадается, что с ним происходит. Это хорошо — можно оттянуть момент истины ещё ненадолго. — Я сейчас вернусь, только позвоню Серёже. Не засыпай без меня! — Арсений смеётся, пусть и совершенно не искренне. — Постараюсь. Вдох-выдох. Чтобы нормально рассказать о случившемся Серёже, нужно успокоиться. Трудно это сделать в такой-то ситуации, но без этого никак. Хотя даже по крайне эмоциональной речи можно понять суть всей истории. И вообще, по-хорошему, такое не следует рассказывать по телефону. Арсений надеется, что друг сможет приехать к нему в ближайшее время, пока Антон в нормальном состоянии. — Алло, — раздаётся после нескольких гудков. — Серёж, привет. Как дела? — Что случилось? — Мне нельзя просто позвонить? — Арс, у тебя по голосу всё понятно. Что произошло? Антону плохо? — Ну, — наверное, здесь стоит согласиться, — да. Да, Антону плохо. Можешь приехать? — Блять. Я очень постараюсь вырваться, тут сейчас аврал. Я буду, постараюсь как можно быстрее. Ожидание проходит нервно. Антон всё же засыпает, и от этого становится немного, почти что на капельку легче. В голове слишком уж много всяких мыслей, и ни одной позитивной. В какой-то момент даже генерируется шутка про то, что теперь не придётся тратить деньги на продукты, но это просто отвратительно, пусть и смешно. Арсений пытается найти информацию о таких полугулях в интернете, но там на эти запросы выпадают какие-то исследования вообще не по теме, что вгоняет в тоску и непонимание ещё сильнее. О таком исходе событий можно было догадаться намного раньше: когда впервые сказали о том, что Антону перелили кровь и пересадили печень от гуля; когда он самым неожиданным образом среагировал на бульон; когда кофе, который Шастун раньше считал отвратительным, внезапно стал вкусным. Даже на желание попробовать мясо в обычной жизни Арсений вряд ли обратил бы внимание — можно списать это на любопытство, если бы не совокупность факторов и последующее проявление признаков гуля. Слышится тихий стук в дверь. Арсений аккуратно убирает с себя руку Антона и выбирается из кровати, закрывает дверь в спальню, чтобы не потревожить спящего предстоящим разговором, и идёт навстречу очень трудной беседе. — Проходи, — Арсений зачем-то пытается улыбаться. — Где он? Я взял тут несколько препаратов, надо оценить его состояние, посмотреть, можно ли что-то сделать, — Серёжа начинает суетиться, едва переступив порог. — Не стоит. Пойдём на кухню, там поговорим. — Я не успел? — Пойдём на кухню, я сделаю кофе. Не стой в прихожей. — Арс? — Пойдём, блять. Это будет нелегко. Серёжа сидит как на иголках, ждёт, когда Арсений соизволит сказать хоть что-нибудь, а у того будто язык отрезали. Он гипнотизирует чашку кофе, будто бы пытаясь найти там нужные слова — мало ли, случайно завалялись на дне. — Я нервничаю, — говорит Серёжа, прерывая тишину. — Я тоже. — Ты расскажешь, что случилось? Если будешь молчать дальше, легче не станет. — Я резал мясо, — Арсений сглатывает, пытаясь избавиться от кома в горле, — Антон просил дать ему немного попробовать. Я отказывал, он всё не унимался. Тогда уже был первый звоночек, а потом он меня откинул к стене и начал есть. — В смысле? — Серёжа несколько раз мотает головой. — У него было кагуне. Такое же, как у меня, только щупалец меньше. И глаз изменился. Серёж, Антон больше не человек. — Дай мне минуту. Арсению тоже нужно, и не минута, а желательно десять или того боле. Но этого времени у него нет, потому как в соседней комнате спит Антон, которому уже скоро придётся всё объяснять. И это будет тяжелее, чем с Серёжей. — Я слышал о полугулях, — после паузы говорит Матвиенко, — но это были дети от гулей и людей. — Разве такие беременности возможны? Ну, там контакт с биологическими жидкостями и все дела. — Возможны, но статистика там не самая позитивная, сам понимаешь из-за чего. А вот о таких случаях, как ваш, я не слышал. — И что нам сейчас делать? — Ну… ничего? Обратный переход невозможен, остаётся только жить с этим: учить его, как жить эту жизнь, будучи гулем, как питаться, как контролировать себя. — Антон не знает о том, что стал гулем. Он не понял, — Арс вздыхает, — не представляю, как скажу ему об этом. — Я могу, конечно, но мне кажется, что лучше это сделать тебе. — Я понимаю. Из спальни слышно, как Антон, проснувшись, зовёт Арса. Может быть, это знак, что надо идти и прямо сейчас всё объяснять. Идеального времени для такого всё равно не будет, всегда будут причины, чтобы оттянуть разговор, но от этого никому лучше не будет. — Я подожду здесь. — Думаешь, сейчас хороший момент? Он не готов… — Арс, — Серёжа перебивает, — чем раньше — тем лучше. Тем более я смогу его осмотреть нормально, если ты расскажешь сейчас. Не знаю, когда ещё смогу вырваться с работы. — Ладно. Всё равно от этого не убежать. Антон к приходу Арсения уже сидит на кровати, насколько это возможно в его положении. Есть ощущение, что уже поздно что-либо объяснять — в чужих глазах столько понимания, что, кажется, любые попытки пролить свет на ситуацию бесполезны. Антон смотрит на собственные ладони, крутит их, вертит, будто бы ищет что-то несвойственное его телу. — Кто я теперь? — спрашивает Шастун шёпотом. — Я не знаю, — Арсений отвечает и присаживается на край кровати, — полугуль? Надо бы, наверное, осторожнее быть с такими высказываниями. Пусть Антон всё понимает, но не осознаёт в полной мере, а слишком громкие слова могут навредить. Но уже поздно — значит, будет уроком на будущее. — Так не должно быть, — Антон начинает мотать головой и пытаться встать, что у него из-за гипса не получается, — я должен был умереть там практически сразу же. Почему, Арс? Почему я? Слов ответить не находится. Да и что можно тут сказать, если Арсений сам не имеет ни малейшего понятия, как это произошло. Физиологически, допустим, понимает, — слишком большое количество клеток гуля пришлось на человеческий организм, и вместо отторжения началась некоторого рода перестройка организма. Но это всего лишь гипотеза, хоть Серёжа и говорил то же самое. Как всё обстоит на самом деле — большой-большой вопрос. Пока что без ответа, к сожалению. — Никто не знал, что такое может быть, — начинает Арсений, — если бы я был в нормальном состоянии, я ни за что бы не дал согласие на пересадку. Это моя вина, и я даже не рискую просить у тебя за это прощения, потому что вряд ли ты сможешь мне его дать. — Я не знаю, как жить дальше, когда никто вокруг не знает, кто я, блять. — Мы разберёмся. Мы справимся, — по сути, это звучит как «не грусти» при депрессии, и это несмотря на то, что у Арсения с поддержкой всегда было относительно неплохо, — но давай пока не будем торопить события? Тебе нужно время. — Мне нужно стать обратно человеком! — Не выйдет, Антон. Процесс необратим. — Говоришь так, будто бы я сам этого не понимаю. — Понимаешь, но всё же. У нас Серёжа на кухне сидит, может, хочешь поговорить с ним? — А делу оно поможет? — Антон закусывает губу. — Станет легче, я думаю. Арсений вооружается кухонным молотком — придётся раздробить ещё один гипс, а потом прибрать его осколки. Но это единственное, что Антона сейчас может порадовать. Процесс идёт достаточно быстро под болтовню Серёжи, который объясняет основные принципы жизни гуля так, будто бы Антон не работает в Управлении и не живёт с гулем уже несколько лет. Тот, разумеется, понятливо кивает, делает изо всех сил вид, что всё нормально, но Арсений, то и дело поглядывающий на него снизу вверх, замечает волнение. Тяжело, что единственная помощь, которую Арсений сейчас может дать, — просто быть рядом. Здесь вообще не та ситуация, когда способны помочь обычные слова. Они сейчас совершенно ни к чему, потому как ничего не сделают. Или просто Арсений себя так утешает: он чувствует за собой неслабую такую вину за то, что не может никак поддержать, кроме как своим нахождением рядом и существованием в целом. Конечно, это много лучше, чем нихуя, но всё равно не особо обнадёживает. Да и от мук совести не спасает, если честно. Непонятно, что может это сделать. Наверное, только время. Ясно только одно: вновь человеком Антон не станет, его организм уже приспособился жить по-новому, если появилось кагуне и возникла тяга к человеческому мясу. Нужно научиться с этим жить. И не только Антону — Арсению в том числе. И тут даже предугадать невозможно, кому будет тяжелее. Кажется, что обоим придётся нелегко, только в разных отношениях. — Зря мы это сделали, — говорит Арсений, разбив гипс полностью. — В смысле? — Антон переспрашивает, отвлекаясь от разговора с Серёжей. — Ну, рано или поздно придётся выйти на работу. И мне, и тебе. Думаю, там спросят, почему мы выглядим абсолютно здоровыми. — Есть всякие фиксаторы, — вклинивается Матвиенко, — с ними, конечно, тоже неудобно, но видимость создать можно. — Вот, нет никаких проблем, Арс! Антон говорит это так… весело? Попов с этого даже выпадает из реальности на несколько секунд. Звучит фраза так, будто бы ничего и не случилось вовсе. Так странно. Наверняка это воспринимается так только из-за того, что у Арсения были совершенно другие ожидания насчёт того, как Антон будет переносить произошедшее. Казалось, что это будет намного хуже и сложнее для него. Хотя судить по одной лишь фразе и более-менее радостному тону — так себе занятие, но всё же. — И правда: никаких проблем, — бурчит Арсений себе под нос.

***

Жизнь становится похожа на симуляцию. Иначе трудно объяснить, почему всё снова идёт так, блять, хорошо. То ли у Арсения уже триггер на нормальное течение жизни, то ли действительно всё прямо подозрительно неплохо. Не без трудностей, разумеется. За три недели они пережили несколько мощных истерик со стороны Антона, когда того накрывало осознанием всего в очередной раз; проблемы с едой, потому как её стало уходить в два раза больше, а аппетит у Шастуна, как и у самого Арсения, отнюдь не слабый, поэтому приходится ужиматься. Но это всё мелочи по сравнению с тем, как пришлось учить Антона контролю. Он не рождён гулем — он им стал по не самой счастливой случайности и, следовательно, понятия не имел, насколько сложно сдерживать то же изменение цвета глаза. Всё приходит с практикой — это само собой разумеющееся, но на неё нужно время, которое, к сожалению, ограничено. Конечно, Антону ещё учиться и учиться, но сейчас, когда они оба уже вышли на работу, он справляется с контролем. Хорошо, что пока что начальство щадит Антона: ему поручено тренировать новых следователей и подтягивать их по знанию матчасти, связанной с гулями. Вот так ирония, ничего не скажешь. Но всё же это не может продолжаться до бесконечности, и если Антон вернётся к своей прежней деятельности, где достаточно часто приходится спускаться в изолятор, дела будут не такими уж и радужными. Арсений чувствует, как изменился запах Шастуна. Пусть и нельзя точно сказать, что он гуль, но что-то такое ощущается, и это напрягает. Сам Попов-то уже к этому привыкший, а вот обитатели изолятора, всеми силами цепляющиеся за возможность улучшить себе жизнь, — нет, и они запросто могут доложить об этом начальству. Арсений помнит, что во время обеда ему нужно зайти к руководителю Управления и показать намётки по той группировке гулей, которая вновь начала орудовать в Петербурге. Когда до перерыва остаётся меньше пяти минут, приходится ещё раз проверить, все ли документы разложены по нужным папкам — всё-таки Руслан Викторович не особо приветствует промедления, которые точно произойдут, если Арсений чего-нибудь забудет у себя на столе. Пользоваться тростью неудобно. Но это лучше, чем ходить нормально и напрягать своим быстрым восстановлением окружающих. И к этому тоже Арсений уже привык, просто бесит, что дорога до кабинета начальника занимает теперь в два, если не в три раза больше времени. Это, конечно, утрированно. Близкое к голоду состояние заставляет тело немного пошатываться. Чёрт бы побрал этот режим экономии еды — организм Арсения к этому совсем не привык, что уж говорить об Антоне, который утром проснулся и всё время сборов ныл о том, как ему хочется быстрее вечер — там будет ужин. Арсений стучится несколько раз, дожидается короткого «войдите» и открывает дверь кабинета. Первое, что он видит, — до боли знакомую макушку. И запах тоже чувствует. Неизвестно, что Антон в это же время делает в кабинете начальника, но мало ли, какие они там вопросы могут обсуждать. Тем более у Шастуна сейчас поручение достаточно важное — обучение новеньких следователей. — Арсений, тебя только и ждём. Закрой, пожалуйста, дверь на замок и проходи, присаживайся, — Руслан показывает на свободный стул напротив его рабочего стола. — Добрый день, — кое-как выдавливает из себя Попов, немного теряясь от неожиданной встречи. — Прощу прощения, мы скоро перейдём к нашему разговору. Мне нужно закончить с Антоном, — говорит Руслан и начинает задавать какие-то вопросы касательно гулей. Арсений слушает их вполуха и расслабляется, понимая, что это просто проверка знаний Антона как преподавателя. Ничего серьёзного, а он уже успел себя накрутить. Надо бы, наверное, найти себе хорошего психолога. Трудно будет объяснить специалисту суть проблемы, но если придумать аналогию, которая будет более-менее приемлемой, то можно понадеяться на хороший результат терапии. — Арсений, я ещё раз прошу прощения за задержку, но у нас последний вопрос и всё, — Руслан мягко улыбается, будто бы извиняясь искренне, и достаёт из какого-то ящика в столе вакуумный пакет с мясом. И вот здесь-то напрягается всё, что только может. — Антон, на какое время существования среднестатистическому гулю хватит такого куска мяса? Опять же — базовый вопрос. Следователи должны знать о гулях всё и даже больше, чтобы понимать их потребности и предугадывать дальнейшие действия, например, при выслеживании опасной особи, живущей в одиночку и добывающей себе пропитание путём убийств людей. Такие есть, и много. — Четыре-пять дней, может, шесть, но состояние организма будет не лучшим; голод у гуля начнётся уже на третий, — Антон отвечает уверенно. — Мы запишем это в методичку, — Руслан усмехается и зачем-то вскрывает канцелярским ножом упаковку, — спасибо, Антон. Арсений смотрит на то, как кусок мяса перемещается со стороны начальника ближе к ним. К Антону, в частности. Мозг будто бы перестаёт работать, и не получается быстро сопоставить, что к чему. Почему Руслан подвинул упаковку сюда и сейчас усмехается, почему ноздри так раздуваются, а во рту накапливается слюна, почему у Антона дрожат ладони, когда он смотрит на мясо. А потом ответы на все вопросы находятся за секунду: потому что Руслан знает. Антон теряет контроль. К мясу не притрагивается, но Арсений видит, как глаз того меняется, и это всё. Конец. Вот уж действительно всё происходит, как в фильмах: жизнь проносится перед глазами, собственная неизбежная участь принимается и дышать на некоторое время становится легче. — Один? — удивлённо спрашивает Руслан. — Один глаз? Вряд ли Антон сможет сейчас ответить что-то внятное: его трясёт, и Арсений кладёт руку тому на колено и сжимает, надеясь, что это хоть немного приведёт того в чувство. — Гуль из нас двоих только я. Остальное — стечение обстоятельств, — Арсений решается взять бремя тяжёлого разговора на себя, — так не должно было быть. — Всё чудесатее и чудесатее. Что ж, не думал, что вы сможете меня поразить ещё сильнее, чем со своими фальшивыми удостоверениями и работой здесь в принципе. — Я могу пояснить всю ситуацию, если вы гарантируете безопасность Антона. Это всё, чего я хочу. — А вас кто-то собрался убивать? Уничтожать? Ты видишь тут вооружённый отряд? Я не боюсь гулей, как и любой здравомыслящий человек. Тем более таких, как вы. А действительно. Здесь нет никого, кроме них. И дверь закрыта. Мозг снова перестаёт соображать, и, как всегда, в совершенно неподходящий для такого момент. Сейчас как никогда важно и нужно проанализировать ситуацию, понять, какие исходы вообще могут быть, а Арсений не может. — Если бы от вас собирались избавиться, — Руслан прокашливается, — вы бы здесь не сидели. Так что предлагаю вам воспользоваться шансом исправить своё положение. — Антон человек, — Арсений вздыхает и начинает свою речь, — был. До момента, пока не попал в больницу. Ему пересадили мою печень и перелили мою кровь, так и произошла трансформация. — И как же так произошло? На трансплантацию органов нужно согласие донора. — Я дал его в бессознательном состоянии. Так не должно было случиться, но… Так вышло. Стечение обстоятельств. — И кто он сейчас? — Руслан кивает в сторону Антона. — Полугуль, — неожиданно для всех отвечает Шастун. — И на что ты способен, полугуль? — У меня есть кагуне, моё тело научилось быстро регенерировать и разучилось питаться чем-то иным кроме человеческого мяса. — Занятно-занятно. Дальше — тишина. Гнетущая, тяжёлая, неприятная и пугающая. У Антона глаз принимает прежнее состояние, да и сам Шастун успокаивается, по нему это заметно. Волнуется, разумеется, как и сам Арсений, но уже не выглядит загнанной в угол волком овцой. — И вы даже не спросите, как я догадался? Нет, я понимаю, что от двух нелюдей, смотрящих на меня как на палача, трудно чего-то ожидать, но это же интересно. Разве нет? Арсений переглядывается с Антоном, и да, они действительно выглядят очень уж испуганными — оно и понятно. — И как? — всё же решается спросить Попов. — Вы оба знаете, что у нас есть база гулей. По мере возможности мы вносим в неё все возможные сведения о гулях: их внешний вид, возраст, кагуне, должность. У владельца ПитИнвеста были заполнены все графы из тех, что я перечислил. Дальше уже задача для первоклашки — найти похожие картинки и установить связь. Кагуне детей практически один-в-один похоже на кагуне их родителей. До Арсения начинает доходить. Боже, блять, какой он идиот, что не додумался до этого раньше. — Сначала, когда я увидел куинке Антона, я не обратил внимание, а потом рассмотрел в нём что-то уж слишком знакомое. После убитого у завода Добровольского пазл сложился. Вряд ли следователь из оружия смог бы уложить даже неопытного и молодого гуля. Значит, не всё так просто. Я, признаться честно, был уверен, что вы оба гули. А тут такой интересный случай, — Руслан отчего-то улыбается. — И что будет дальше? — спрашивает Антон, напрягаясь — это Арсений чувствует по тому, как сжимаются чужие мышцы под собственной ладонью. — Я ещё не решил, но есть у меня одна идея.

***

Арсений стоит в окружении других сотрудников Управления. День сегодня ответственный во всех смыслах этого слова, и уже хочется, чтобы он поскорее закончился. И, наверное, скоро это действительно будет так, потому что сейчас у них последние приготовления перед выходом в эфир. Пусть Арсений сегодня мальчик на побегушках и просто бездельник, а главная роль у Антона, но почему-то от этого менее волнительно не становится. Всё-таки то, что они продумывали в течение последних двух месяцев, вот-вот воплотится в жизнь, и это пугает. Наверное, ещё долго проект бы находился в разработке, если бы не усугубившаяся ситуация как в Петербурге, так и в стране: преступных группировок становится всё больше, некоторые районы города находятся под контролем гулей. И от этого, как ни парадоксально, страдают не только люди, но и мирные гули — их убивают свои же. По всей стране введён комендантский час, во всю развёрнуты экспресс-тестирования для выдачи удостоверений гражданам, а гули-добровольцы вступают в отряды. Отношение к ним, конечно, двоякое, но сейчас любая сила хороша. Неизвестно, как на такую новость отреагируют люди и остальные сотрудники Управления. До последнего всё держится в секрете и знает максимум десять человек, ответственных за этот проект. Но рано или поздно это должно было произойти, поэтому нужно вдохнуть, выдохнуть и смотреть за тем, как проходит процесс. — Здравствуйте, уважаемые сограждане, — начинает Руслан, — сегодня один из самых важных дней в истории человечества. Мы вступаем в, не побоюсь такого слова, новую эру. Мы становимся сильнее, увереннее в своих силах и храбрее. Люди ещё никогда не были столь едины, как сейчас: нас объединяет общая цель, к которой мы стремимся. Дальше снова официозы, которые Арсений пропускает мимо ушей. — Все наши силы последнее время были направлены на защиту населения. Среди нас, следователей Управления по борьбе с гулями, есть настоящие герои, готовые ради спасения мирных жителей пожертвовать собой: я говорю не только о тех, кто каждый день доблестно сражается, но и о тех, кто выступает добровольцем в наших исследованиях. И сегодня, наконец-то, мы можем смело заявить о том, что мы как никогда близки к победе. Позвольте представить вам следователя третьего ранга — Антона Шастуна. Антон появляется в кадре, и Арсений задерживает дыхание, надеясь, что тот не забыл речь, которую они репетировали всё утро. — Перед вами настоящий герой нашего времени — человек, без сомнений отдавший своё тело науке во благо человечества несмотря на все риски. Но я с уверенностью говорю, что долгие годы работы наших учёных не прошли даром. Антон, продемонстрируйте, пожалуйста, ваше оружие. Шастун закрывает глаза, а когда открывает, то радужка одного из них становится красной. За его спиной распускается кагуне, и оператор от увиденного, кажется, хватается за сердце. — Антон — искусственно созданный полугуль.