Аномалия сингулярности сентиментов

Дилюк чувствовал. Он чувствовал ветер, что нагло лез под вычурную дубленку. Его бесшумный поток настигал голую шею, заползал под ткань и морозил тело словно крио-слайм. Будто его мерзкая ледяная слизь, разлетевшаяся от грозной пиро-атаки, попала за шиворот и обморозила виноделу позвоночник. Он чувствовал лучи солнца. Они отбивались от снега и жгли глаза своим ярким светом. Их тепло было фантомным — за слоями одежды Дилюк бы точно не почувствовал чуть нагретого солнечного зайчика, такие вещи он понимал не прибавляя романтики. Горящие щеки говорили скорее о низкой температуре, а не об аномальной жаре. Зима, как-никак. За Мондштадтом она чуть яростнее, чем в его пределах. Он чувствовал деревянные веточки, царапающие лицо. На покрасневшей коже они следов не оставляли, но неприятная боль просекала тело каждый раз, когда колючая палка вновь била по глазам. Кто вообще придумал дорожки, что идут сквозь кустарники? Отвратительное решение. Ордо Фавониус не могут даже самого обычного — облагородить город и дороги к нему, о какой защите идёт речь? Изгой Тимми с самого утра до позднего вечера общается с голубями, чужеземные барды выпивают все мондштадское вино, а на доске объявлений, что какие-то оболтусы прикрепили на крышу одного из зданий города, гласит о пропаже чьего-то брата. Или сестры? Суть не менялась — в городе царил мрак. Он это чувствовал. Да, дилюк все ещё чувствовал. Ему не показалось. В Мондштадте он пробыл недолго. Возвращаясь с короткой экспедиции и попутно собирая свежие Сесилии он решил заскочить в город. Это всегда сопровождалось глупыми и серьезными делами — покупкой молока, общением с прибывшими виноделами, разговором с Джинн и поиском свежих новостей. Но это было лишь отголоском страшной нелюбви к Ордо Фавониус — он следил за городом с высоты своего, птичьего полета. Он наблюдал, делал заметки и беззвучно вел с собой полемики. Он был тих, спокоен и решителен. За долгие годы он научился скрывать свои эмоции и проявлять наименьшую эмпатию из всех возможных. И он честно не знал, хорошо это или плохо. Главное одно — он чувствовал. Он колол себе локти иголками и кусал сквозь перчатки пальцы. Он до боли долго держал веки открытыми, чтобы пробирающий до костей мороз поцарапал холодом глазные яблоки. Съедал щеки изнутри, не в силах сдержать серьезное лицо во время особо серьезных мыслей. Заставлял себя чувствовать вновь и вновь, да так, чтобы все внутри переворачивалось, словно разбитый механизм. Долго складывал, плакал и скулил от своей несобранности, но как только шестерёнки становились на место — вновь тряс себя как игрушку. Вновь все ломал. Вновь все рушил, убивал, уничтожал собственными руками. –«Чтобы механизм заработал, нужны все детальки. Я, конечно, в физических пониманиях не силен, но в алхимии все точно так же. Если ты пренебрег элементом, то не получишь желанного результата. Ты либо сотворить сумасшедшее открытие, либо получишь бурду, которая опозорит тебя и принесёт миру вред.» Тиммей был прав. Дилюк себя так и чувствовал — будто никому не нужная бурда. А все из-за злосчастного рычажка, что названный брат без сожаления сломал, угробив все будущее, настоящее и прошлое Рагнвиндра. Не просто Рагнвиндра — Рагнвиндров. Тех, чьи корни лежали ещё далеко до саги о Ванессе. Те, кто взял чужую, холодную душу на отогрев. Предателя. Ирода. Теперь они оба были позорными пятнами. Дилюк — потому что когда-то не хватило сил, Кэйа — потому что когда-то этих сил хватило. И сейчас, когда его брата на глазах Дилюка отправляли на задание, он не знал, что должен чувствовать. На хребет ему предлагали взять Эмбер, но Дилюк знал характер Кэйи намного больше, чем сам Кэйа. Он понимал, что крио-идиот отправится на хребет сам, да ещё так, что и сам хребтом да лопатками вверх ляжет. Упрямый. Мерзкий. Двуличный эгоист. Разве Дилюк чувствует укол волнения после этих слов? Должен ли он вообще сейчас чувствовать? Капитан кавалерии без лошадей. Приемный ребенок без семьи. Счастливый человек, которого тоска и муки съедают все сильнее. В душе поселились шершни, сожравшие всех пчел и мед. Они остались одни и им больше нечего делать кроме того, как есть самих себя. Рано или поздно и их не останется… И что тогда будет? Уже не важно. Не важно и то, что его отправляют в одиночку на снежный хребет. В душе он понимает, что просто хочет скорейшей случайной кончины. Но его спасали. Каждый раз, словно заставляя чувствовать вину за свое существование. И даже сейчас он видит боковым зрением лицо Дилюка. Тот молча идёт за ним. — Когда ты так делаешь, то напоминаешь людям вокруг маньяка. Кейа повесил на плечо сумку с небольшим количеством провизии. Наглая ухмылка не сходила с лица, плотной маской прирастая к собственной коже. Неужели так трудно оставить его одного? Дилюк был словно пёс, которого посадили на цепь и привязали ее к Кэйе. Он возвращался всегда словно проклятый — даже спустя четыре года жизни в пелене ярости, что застилала глаза и заставляла без толку рубать Магов Бездны. Одиночество одолевало его за тысячи километров до Мондштадта. Закидывало его в блендер, перемешивало и вновь заставляло идти домой. Разбитым, потерянным и полным безмозглой мести, которую он никогда не сможет заглушить. Перебивая всех слаймов в округе, рубая хиличурлов и сражаясь с похитителями сокровищ он тратил все силы, энергию и нервы, но месть все так же плотно сидела в его душе. Она будто слилась с плотью и кровью, ее часть осталась в каждой клеточке бренного тела. Не было ферментов, что могли ее расщепить. В клетках не было специальных органелл, в организме — специальных органов. Оставалось смириться и жить. Жить и смирится. Интересно, если бы это можно было назвать проклятием, Дилюк бы имел повязку на глазе? Или пришлось бы перевязать все тело, которое бесконечно гудело от ненависти и обиды? Сейчас, смотря в спину Альбериху, он терял понимание своих чувств. Он не должен идти за ним. Не должен помогать, не должен спасать, любить не должен, в конце концов. Все, что он знал, это то, что без знакомой бестолковки он не выживет. Его тянуло на него словно магнитом. Хватало отвратительной, раздражающей пьяной болтовни на винокурне для того, чтобы душа на время успокоилась. Хватало его ужаснейшей ухмылки и бредовых историй, в которые все верили, словно больные. Хватало Кли, что не раз ездила у кавалериста на шее и смеялась. Хватало Эмбер, без умолку тараторящей о великом капитане Ордо Фавониус. Пока это все происходило, Дилюк мог существовать. Мог верить в то, что сердце крио-мага ещё стучит, словно заведённое, а значит и его сердце ещё не даёт сбой. Приходилось поддерживать жизнь Кэйи хотя бы ради этого. Ведь иначе он не сможет. — Капитан, — с неким отвращением выплюнул Дилюк, — Выглядите как живой мертвец. На вашем месте я бы не отказывался от моей компании на хребте. В его тоне читалась усталость. Он возвращался в прошлое каждый раз, когда нерадивый кавалерист начинал творить странные вещи. Он будто следил за младшим братом, и эти воспоминания заставляли недовольно фыркать и переводить тему. Он никогда не был его братом, да и сам Кэйа не заслуживал ни только такого звания, но и постоянной помощи и волнения. Кэйа не заслуживал ничего людского, но Дилюк как истинный трактирщик преподносил все незаслуженное Кэйи на блюдечке, не взымая платы. Как болванчик, с пружинкой вместо шеи, он продолжал чувствовать, но совсем не те чувства которые ему полагались. Заменил шестерёнку шариком, и ожидал, что никто это не заметит. Но Кэйа замечал.