adagio e allegro

Первая спичка затухла, едва зайдясь крошечной искрой, — Дик раздраженно отбросил ее в сторону, тут же выуживая из коробка вторую. В такой сырости лучше их вообще по двое за раз зажигать, жаль только зря тратить. Впрочем, с утра первый же поезд увезет его в столицу, прочь от родного дома и от юбок матери, которую хлебом не корми, дай только кого-нибудь подержать под домашним арестом. А в столице... В столице будут и спички, и папироски, и вообще все, что душе захочется. Горклый дым обжег горло, вышел клубом изо рта. Кашлять после первой затяжки не тянуло вот уже несколько месяцев, — привычка укоренялась и медленно становилась второй натурой, отринуть которую будет очень непросто. Если вообще придется. Дик рассчитывал, что все же нет. Вот уедет в колледж — и кто ему будет указ? На нос капнуло, подмочив табак почти у самой горящей кромки. Не хватало еще из-за этой извечной промозглой сырости, охватывающей Надор уже в конце Летних Молний, лишиться предпоследней сигареты. Дик поморщился, прикрыл тлеющий кончик ладонью и прислонился к стволу, надеясь, что крона старого ясеня спасет его и его маленький грешок от воды. Ехать не хотелось от слова «совсем». Внезапно нагрянувшая ностальгия по родным местам, которые он не то чтобы когда-либо покидал, сковывала грудь при малейшей мысли об отъезде. Сразу же хотелось выйти в чисто поле, рухнуть на траву и лежать раскинув руки, вперив взгляд в хмурое северное небо, до тех самых пор, пока от станции не прилетит протяжный гудок отходящего состава, и еще долго — после. Именно под влиянием этих глубоко патриотических чувств Дик и нанес визит маленькому леску в окрестностях родового поместья. Они с этим лесом были большие друзья ровно с того момента, когда девятилетнему Дикону разрешили не только играть во дворе, но и исследовать местность округ. И именно этот лесок и оказался первым знакомцем юного графа Горика на, несомненно, трудном пути исследователя особенностей надорского рельефа. Ничего примечательного в нем не было: пара заросших мхом пней, мягкая, благоухающая по весенней поре опушка с замечательной сосной, верхушку которой рассмотреть можно было только высоко задрав голову, да и Лужа. Вернее, озерцо. Вернее, местный филиал Ренквахи. Лезть туда купаться Ричард даже не пробовал — себе дороже, тут с первого взгляда все понятно. Но тянуло туда как магнитом. Словно бы в какое место силы. Для практики лазанья была дубовая аллея — главный въезд в поместье — и небольшая скальная гряда к северу; загадочные развалины («У-у-у, точно абвениатский храм», решил для себя умудренный книжным знанием Дикон, обнаружив их в зрелом возрасте двенадцати лет) находились в другом, много более густом лесу к западу от ближайшей деревеньки; к станции (возле которой всегда можно было найти множество интересных штук, что всем своим видом просили найти себе практическое применение) от поместья пешим ходом — четверть часа. Словом, развлечений вокруг было много, а тянуло подчас именно к непонятной Луже. Отец, пока еще был жив, хотел построить Дикону настоящий дом на дереве. Они даже заприметили место — большущий вяз, тычущий ветвями во все стороны света. Там, на стыке двух особенно толстых ветвей, нашлось идеальное, словно самим Создателем задуманное место для небольшого домика. Дело в конце концов не выгорело: отец ушел на войну и уже никогда не вернулся домой, а мать с видом возмущенного безразличия сухо сообщила, что вся затея эта мало того, что опасна, так еще и затратна, и больше никогда к этой теме не возвращалась. Впрочем, уже Ричарду не очень-то и хотелось. Уж как-нибудь обойдется и без подачек от вдовствующей герцогини. Вместо деревянного домика его голову вскорости заполнили мысли о не менее деревянном рояле. Когда этот лакированный франт только возник на пороге парадного входа в Окделл, грациозно съехав по доскам с тачки, Дику хватило одного взгляда, чтобы понять, что в тесном соседстве они не уживутся. Столь изящные вещи были нивой сугубо матушкиной, а значит можно и думать забыть о том, чтобы приблизиться к черному монстру, а то ведь, не приведи Создатель, разом обляпают, поцарапают, покоцают да клавиши все повыковыривают. Ричард тогда бросил вопросительный взгляд в сторону Айрис, и она невыразительно пожала плечами, мол, никаких сведений на этот счет не поступало, знаю не больше вашего. Ну, конечно, от вас, сестрица, дождешься пособничества. Тем же вечером за ужином Дика огорошили новостью: вот та (на вид препротивная) штука, устроившаяся в гостиной на первом этаже, — ваш новый товарищ, сын мой, и отныне вы обязаны проводить с ним не менее полутора часов в день. Ментор музыки, прилагающийся к роялю, объявился под дверь уже на следующее утро и, не теряя ни секунды, приступил к своим должностным обязанностям, как то: постукивать линейкой по крышке, отсчитывая ритм, полноценно стучать ею по дурным рукам, истерически листать ноты, в очередной раз устроив Дику выволочку за безделье и деревянные пальцы, и совершать обильные алкогольные возлияния с ментором по словесности на кухне (ментор математики предпочитал благоразумно избегать подобного коротания долгих зимних вечеров). Рояль стал если не всей жизнью, так хотя бы большей ее частью. Отношения, которые начинались исключительно из-под палки, вскоре переросли в откровенное восхищение с одной стороны и ответную покладистость — с другой. Забыты были жуки, деревянные сабельки и солдатики, рожок, случайно доставшийся Дику от пастуха, борзые щенки на псарнях; ни разу не приобщенная к делу рогатка так и осталась лежать в тайнике на чердаке, как и парочка совершенно примечательных стекляшек, крышка от чьих-то карманных часов, гравированная таинственными письменами («Это на кэналлийском, Дикон», фыркнула Айрис, увидев ее в первый раз. Нашлась специалистка!), и старый телескоп с побитой линзой — отец все хотел съездить прикупить новую, чтобы они вместе могли смотреть на звезды, но что-то вечно шло не так, и совместная вылазка в город откладывалась до лучших времен. Теперь почти все свободное от уроков время Дик посвящал роялю. Какие уж там уроки! Ни одна последовательность слов, по-обывательски зовущаяся сонетом, не могла сравниться для его уха с мелодией даже самого простейшего этюда. Никакие уравнения и графики не будили в нем той страсти, которая просыпалась при едином звуке музыки, сколько бы мэтр Марлоу ни талдычил о какой-то совершенно не интуитивной связи музыки и математики. Отныне все мысли были заняты гаммами, нотами, теорией сольфеджио и гармонии и тем, как, в потенциале, могут звучать другие инструменты, поодиночке и совместно. Дик слышал традиционные Надору волынку, рожок и лютню, но не особо представлял, как может звучать скрипка, прославленная во всех концертах, ноты которых ему попадались. А как замечательно, должно быть, звучит нетленная гайифская опера с оркестром такого размаха, что Дику и не мечталось! А одна только Дриксенская классическая школа чего стоит! О талигойских композиторах Дик особо не слышал, — ментор предпочитал давать ему ноты из-под пера кого-нибудь либо из дриксов, либо из южан. Матушка говорила, это все от политического режима и цензуры, и бралась за уже набившее оскомину всем в доме хаяние Короны, что своим указом о всеобщей мобилизации забрала жизнь отца. Ричард кивал-кивал, да помалкивал. Герцогиня закончит свою проповедь и в расстроенных чувствах удалится в домовую церковь на весь вечер, — явный знак, что ее лучше не трогать, а лезть под горячую руку — себе дороже. В такие дни он просто молча садился за рояль и играл первое, что на ум придет, а домочадцы медленно подтягивались в гостиную тихо послушать его игру: несмело заглядывали Дейдре и Эдит, одна с книгой, другая — с вязанием; Айрис решительно преодолевала расстояние до банкетки, садилась рядом с ним на ковер, периодически еще поджимая губы и обжигая брата неодобрительным взглядом («Ну вот, молодец, постарался, опять мать довел!»), но постепенно успокаиваясь, и, если атмосфера к тому располагала, просила его сыграть романс, ее любимый, про дочь мельника, принимаясь тихонько напевать слова себе под нос. Петь громко и вслух она, вопреки своему огненному темпераменту и обыкновению быть в каждой бочке затычкой, не любила. Слуги по такому случаю непременно сновали мимо арки в гостиную, задерживаясь там на лишнюю пару минут без единой видимой причины. Затем приходила и сама герцогиня; останавливалась в проходе, оглядывая собравшееся вокруг герцога Окделла семейство, горько вздыхала, возведя очи горе, и благосклонно садилась в кресло, при этом не теряя осанки. Вслушивалась в мелодию, которая лилась из-под привычных к сложным аккордам пальцев Ричарда, перебирала четки, а под конец всегда говорила, что ему, с его-то талантом, следовало бы выучиться играть на органе и идти сопровождать эсператистские службы. Мэтр Кавалли все божился, что попросит матушку выписать из столицы граммофон и пластинки, мол, если нет возможности услышать исполнение живое, можно довольствоваться и записью, главное же, слушать и впитывать. Но матушка, в своей обычной манере, раз за разом повода просить о такой безделице не давала, и Дику только и оставалось, что лежать холодными надорскими ночами без сна и мечтать об обещанных и в красках расписанных скрипичных концертах с аккомпанементом из фортепиано. А теперь и никакие пластинки не нужны. Заявку на поступление в столичную консерваторию рассмотрели и прислали ответ: «Ричард, герцог Окделл, явитесь, пожалуйста, на вступительные испытания, проходить которые будут»... и все такое прочее. А теперь все, что нужно, — это билет на завтрашний поезд, упакованный еще загодя чемодан с вещами, произведения из тех, что он будет играть перед комиссией, да нотная тетрадка с чем-то похожим на собственные сочинения. Ментор получил расчет еще в месяце Летних Молний и был таков, сестрицы за неделю уже успели всласть наплакаться над скорым отъездом брата, матушка, хоть и не без традиционного чтения моралей, уже благословила его на дорогу дальнюю… Дик уже простился с родным роялем и был бесконечно горд за то, что мужественно удержал себя и не разрыдался, как пятилетний мальчишка над разбитой коленкой. И завтра с утра пораньше — прощай, родной Окделл Мэнор! прощай, Надор! прощай, Лужа! Свидимся под Излом! Если свидимся вообще… Пепел полетел куда-то в мокрую траву. Дик отлип от толстого ствола и, ориентируясь по знакомым до боли указателям, пошел к выходу из леса. Его ждал путь длиной в четверть часа.