adagio e allegro

Где-то уже на подходе к задней двери Дик осознал: ностальгия не отпустила и вряд ли отступится ровно до того момента, как он не выйдет, впервые в своей жизни, на платформу Северного вокзала в Олларии. Из-за приоткрытой створки сочился мягкий свет — кто-то заметил его отсутствие и теперь ждет на кухне. Дик протер мокрые, покрытые травой ноги о коврик и сбросил куртку на стул. Айрис застыла у двери с зажженной керосиновой лампой в руке, кутаясь в шерстяную шаль, и не сводила с его передвижений нечитаемого взгляда. — От тебя так несет, что у меня уже приступ начинается, — тихо, но язвительно подала голос она, наклоняя голову набок. Тяжелая коса упала на плечо. — Если она узнает, тебе мало не покажется. — Я завтра уезжаю, и шанса раскопать еще и это у нее не представится, — пожал плечами Дик, останавливаясь напротив сестры. Айрис зябко поежилась: — Дверь за собой закрыть не судьба? — А чего ты стоишь морозишься? — в тон отозвался Ричард, захлопывая дверь в сени и закрывая ее на замок. — Нечего обо мне волноваться больше нужного. — Я и не волнуюсь, — фыркнула сестра, отворачивая голову и глядя куда-то в уже потемневшее в сумерках окно. Сквозняк, извечно царивший в кухонном флигеле, прошел по ногам, и Дик только сейчас заметил, что она стоит босая. — Привезешь из Олларии подарков? — Я, может, вообще на каникулы не приеду. — И ради этого она стояла и ждала его здесь неизвестно сколько времени? Поразительное упрямство. Фамильное. — Но если приедешь, привезешь? Младшие очень просили новых кукол. А Эдит хочет заводную уточку, но ни за что не признается, — усмехнулась Айрис. — Мне начать записывать? — деловито осведомился он, кладя руки на пояс. Рукава все отсырели. — И почему это все нельзя достать в городе? — Пф-ф, издеваешься, да там игрушки образца начала Круга, сам же знаешь. — Предполагаю, твоя нынешняя модистка тебя тоже не устраивает, и мне придется прислать тебе новых шляпок? — Нет, для себя я ничего не прошу, — красивое лицо сестры нахмурилось. Она прикусила губу. — Денег еще и на мои прихоти достать-то неоткуда… — Ну ничего, вот выйдешь замуж, и все у тебя будет, даже лучше, чем сейчас, — горячо заверил ее Дик, уже протягивая ладонь, чтобы взять ее за руку, но тут же вспоминая о том, что пальцы у него ледяные и мокрые. Пришлось неловко застыть. Ответ Айрис себя ждать не заставил: она вскинула голову, резко выпрямила плечи и от души хлопнула его по протянутой руке, выражая степень оскорбленности своих чувств. Ни дать ни взять необъезженная молодая кобылица с норовом. — Я… Я не хочу замуж, — заявила она, проглатывая слова. Из косы выплелась одна прядь. — Мы это уже проходили, — сощурился Ричард, опасливо поведя плечами. Не хватало еще довести ее до приступа, проблем потом не оберешься. — Замуж ты не хочешь, оставаться здесь ты тоже не хочешь. А делать-то что? — Не знаю, — Айрис поникла лицом и поглубже зарылась обеими ладонями в серую шаль. — Может, через год она разрешит и мне… Дик вопросительно приподнял брови. Неужто опять старая песня?.. — Разрешит тебе тоже уехать в столицу на учебу? — Да! — запальчиво кивнула сестра. — Она могла бы отправить нас в интернат, в Олларию… еще детьми. — Ты же знаешь, у нее были свои причины оставить нас дома, — устало вздохнул он, качая головой. Мечты о взрослении в среде сверстников не покидали Айрис уже очень долго — ровно с того момента, когда она узнала о пансионатах для девиц из благородных семей, которые Корона открыла в Придде и Эпинэ. Престижность образования для нее значила намного меньше, чем возможность общаться с другими девочками, такими же, как она. Ричард и сам испытывал подобный недостаток в мужской компании, и лет до пятнадцати воображал себе, что вот как пойдет в армию! — заведет себе тучу друзей и знакомых, которые будут совсем не как его сестры или слуги в поместье. Конечно, от деревенских мальчишек никуда не денешься, но разве это под стать благородному герцогу — якшаться с простой солдатней? Матушка пресекла эти мечты на корню. — Ее ненависть к нынешней королевской династии и Совету вовсе не должна отражаться на нас! — с жаром возразила Айрис. В блеклом свете отставленной на кухонную конторку лампы ее глаза сверкали ярче фар грузовой машины из тех, что сновали по Надорскому тракту, поставляя в торскую ставку снаряжение и боеприпасы. — Отца убила вовсе не служба в армии, а дриксы, но она все еще не может это пережить… И позволить нам уехать из дома и получить достойное молодых дворян образование! — Ты слишком много думаешь о том, что тебе неподвластно изменить, — поморщился Дик. Часы в холле пробили двенадцать, сбиваясь на каждом четвертом ударе. Починить фамильное достояние не дошли руки ни у кого. — И слишком много ноешь. — А ты… ты!.. Дурак!.. — сестра уже откровенно задыхалась: грудь ходила ходуном, пальцы накрепко впились в полу шали, окончательно расплелась коса. Дик схватил ее за локоть и повлек за собой, на ходу снимая со стула куртку и накидывая ей на плечи. Он отворил маленькое кухонное оконце и, слегка надавив на затылок, заставил ее высунуть голову в проем. Айрис, смаргивая выступившие (наверняка против воли — от недостатка воздуха) слезы, постаралась вдохнуть. В воздухе сквозила сырость приближающейся осени и запах сохнущего сена. Небосвод уже усеяли знакомые созвездия, но именно сегодня считать их не тянуло. Зато подумалось, а какие же звезды будут видны там, в Олларии?.. Наверняка те же самые, только под другим углом. Да и что вообще за блажь — смотреть в небо разинув рот, когда и других дел точно будет полно? — Ты знал, что ты иногда бываешь таким бесчувственным чурбаном, что я и не представляю, чего хочу больше: задушить тебя или себя? — угрюмым шепотом спросила сестра, отпрянув от его руки. Угроза задохнуться самой явно миновала, и к ней вернулась ее обычная язвительность. — Я уже давно слышу от тебя вариации на эту тему, так что, пожалуй, да, я в курсе, — вполне серьезно согласился Дик. — Ты замерзла? — Еще не до конца, но, думаю, на небольшое обморожение у меня наскребется. — Пойдем, — он потянул Айрис за собой, и она с видимой неохотой повиновалась, зло прикусив губу. Дом, как и подобает приличному дворянскому гнезду, спал, враз оккупированный темнотой и молчанием. Неровная вереница их шагов эхом пронеслась по лестнице и навсегда застыла в пустом холле. Дик невольно поморщился, надеясь, что никто из слуг не наябедничает матушке об этой их ночной эскападе и его регулярных вечерних вылазках. Полоска света под дверью намекала на то, что Айрис изначально рассчитывала вернуться уже глубоко после заката. Свечка выгорела на добрую четверть. — Ты совсем рехнулась или намерилась сжечь дом целенаправленно? — прошипел Ричард, тут же бросаясь к окну, чтобы задернуть гардины. На шум вроде никто еще не вышел, значит, их проход по коридору остался, до некоторой степени, незамеченным. — Залезай, — он указал на кровать. Угол одеяла, откинутый в сторону, и примятая подушка предательски выдавали свою хозяйку: интересно, она действительно не смогла уснуть, не дождавшись его, или только притворилась спящей, чтобы по-тихому сбежать на кухню?.. Айрис возмущенно фыркнула: — Хочешь уложить меня в кроватку и прочитать сказку на ночь, чтобы спалось слаще? — Ну, если ты так настаиваешь, то я, конечно… — Пф-ф. Сдалось мне твое выразительное чтение, я уже давно этим наслушалась на уроках. Читать ноты у тебя выходит и то получше, — заметила она, потянувшись за графином на ночном столике. Прижав к горлышку платочек, она намочила ткань и быстрым жестом протерла босые стопы прежде, чем удобно устроиться на кровати. Платок полетел на стул к шали, небрежным жестом сброшенной с точеного девичьего плеча. Пламя полусгоревшей свечи дрогнуло, но не погасло, — фитили местные, надежные, другие в герцогский особняк и не продавали бы. От окна тянуло легким холодком, но этой особенностью характеризовалась едва ли не каждая комната в доме. Матушкина экономия подчас доходила до банальной скаредности: топить камины до конца лета значит тратить неразумную, по собственным подсчетам герцогини, сумму на растопку. Спрашивать, не мерзнет ли по ночам она сама, никто не осмелился, да и ответ бы на это был не самый удовлетворяющий. Истинные эсператисты, мол, должны довольствоваться тем, что подаст Создатель, а раз уж Творец решил не особо раскошеливаться на растопку для семьи Окделлов, довольствоваться придется малым. Из всех прочих (вполне знакомых ему) побрякушек, что стояли на каминной полке в комнате сестры, взгляд Дика привлек птичий домик. Грубо, на первый взгляд, сбитый из дерева, он являл собой предмет, совершенно излишний для спальни молодой девицы. Да и вообще для дома. Такому бы висеть на ветке какого-нибудь дерева в саду да привечать под своим кровом птиц, привлеченных рассыпанным по дну зерном. При близком рассмотрении оказалось, что домик все-таки для кое-чего и годен: внутри, у одного из столбиков, поддерживающих крышу, примостился связанный из сена воробышек с бисерными глазами. — Откуда это у тебя? — спросил Ричард, обернувшись к Айрис и не выпуская поделку из рук. Сестра вспыхнула и отвела взгляд. Нет, определенно, проклятья у этой семьи два: наследственная астма и неумение сдержать румянец, выползающий иногда даже на шею. — Да так… Из деревни кто-то прислал… — выдавила она и подалась вперед, обнимая руками согнутые под одеялом колени. — «Кто-то»? — хмыкнул Дик. Вот тут можно («Даже нужно», подсказал подозрительно похожий на матушку внутренний голос) встать в позу, выведать все подробности, засунуть нос во все самое личное… Но стоит ли сейчас рыться в потайных ящичках чужой души? — Я не стану тебя расспрашивать. Хочешь — выкладывай, но я завтра уезжаю, и мне, в целом, все равно. — Так уж ли? — въедливо отозвалась сестра, но ее сжавшиеся было пальцы ослабили хватку. Она отвернулась и, казалось, о чем-то задумалась. Дик переступил с ноги на ногу. Словно бы виновато поставил домик обратно на полку и, сунув внутрь палец, дотронулся до головки сенной птички. Под слоем сухой травы чувствовалась твердая деревянная основа. Сзади послышался шорох выдвигаемого ящика. — Вот, — вздохнула Айрис, протягивая ему что-то на ладони. Предметом оказалась глиняная птичка-свистулька, раскрашенная под воробья. — Дейзи передала… Там еще было письмо. Говорит, я сама как воробьенок. Ричард покрутил птицу в руках, отмечая отверстия для пальцев. Принцип работы был достаточно прост даже для него, ни разу в жизни не извлекшего приличный звук из духового инструмента. Заставить пастуший рожок издавать красивые звуки, во всяком случае, до сих пор не вышло. Впрочем, проблема тут, возможно, заключалась именно в выборе инструмента. — Знаешь, как на этом играть-то, а, музыкант? — ехидно поинтересовались под руку. Дик сел на край кровати, заставляя сестру подвинуться с возмущенным ворчанием, и дунул на пробу. Звук вышел негромкий, но резкий, слегка визгливый. Айрис, беззвучно рассмеявшись над его бесплодными попытками овладеть мастерством свистения с первого раза, вдарила ему кулаком по ребрам и прижала палец к губам. — Услышат же! — Да все уже давно спят! — в тон отозвался Дик, кивая на свечку, горящую уже только по воле Создателя. Комбинация из двух заткнутых отверстий тоже не дала особых результатов. Ноты так и резали по ушам. — Ну так не буди! Ответом ей была серия новых истязаний над бедным глиняным воробушком. Приноровиться к свистульке вроде бы и вышло, закономерность извлечения нот была намного проще, чем у того же рояля, но красивого, чистого звука все не было. — Твой ухажер купил дефектный инструмент, — нахмурился Ричард, отдавая птичку обратно Айрис. Та легко улыбнулась, ласково проходясь рукой по шершавому крылу: — Он сделал его сам. Написал, что так звучал бы мой соломенный воробышек, будь он живым. Наказал свистеть и думать о нем… Характер Айрис составляло множество вещей: иногда она бывала не в меру приставучей, когда ему хотелось побыть одному, и вклинивалась в его игры («Женщинам нельзя брать в руки оружие, отдай!» «И что, ты будешь сидеть тут один и махать этой балдой, пока не придет папа?» «А если и буду? Тебе-то что, иди устраивай свои глупые чаепития!» «Сдавайтесь, корнет Окделл! Вы совершенно безоружны, а ваше войско — разбито в прах!» «Айри, отдай мою саблю!» «Сопротивляетесь? Ну ничего, сейчас мы вас ка-ак…» «Окделлы никогда не сдаются! В плен я к вам ни за что не пойду!»); иногда она, проявляя невиданную силу духа, единственная сохраняла хладнокровие и с легкой, успокаивающей улыбкой принимала из рук служанки новый тазик с прохладной водой, окуная туда тряпицу, чтобы затем возложить ее на лоб совершенно белой Эдит («Ничего-ничего, как заболела, так и выздоровеешь. Сейчас собьем температуру, и уже полегче будет…»); иногда она, вернувшись из деревни в выходной день, вытаскивала из лифа своего платья фривольный журнальчик, купленный тайком от матушки и няни, и разворачивала его перед носом полного неизвестного томления Дика, когда они укрывались от посторонних глаз в укромном уголке сада. Журналы впоследствии кочевали в пыльный тайник на чердаке… Характер Айрис составляло множество вещей, но еще никогда он не видел в ней такую тоску и жажду, идущую вопреки характерной ей пылкости. И при ее-то деятельной натуре — сидеть и не подавать виду?.. Немыслимо. Дик тактично промолчал. Сестра, чья сентиментальная минутка уже явно минула, быстрым движением сунула свое сокровище обратно в ящичек, предварительно завернув птичку в платочек. Она выпрямилась и посмотрела на него в упор: — Будешь уходить, задуй свечу, пожалуйста. Или забери, если боишься по темноте сверзиться где-нибудь в коридоре. Делать было нечего, пришлось повиноваться. — Спокойной ночи, — донеслось из темноты, когда Дик с догорающей свечой в руке отворил дверь. Он обернулся через плечо, но увидел только расплывчато белеющее в ночи одеяло и скрытое под ним плечо. — Спокойной. Собственная комната встретила сквозняком в лицо. Кровать, наверное, совсем выстыла и теперь не лучше плоского камня. Прикрыв расшатанную оконную створку, Ричард начал было расстегивать рубашку, когда его взгляд упал на новый предмет, неизвестным образом оказавшийся на бюро. С небольшой черно-белой фотографии, озаренной блеклым лунным светом, на него смотрело веселое лицо отца. На снимке отец был в полном параде и, видимо, собирался уезжать на войну. Одиннадцатилетний Дикон застыл за его правым плечом, по левую руку — Айрис опустилась на ручку кресла, а на коленях он держал совсем маленьких Дейдри и Эдит. Матушка стояла слева, за спинкой кресла, затянутая во все черное; ее поджатые губы выдавали все, что она думала по поводу скорого отбытия мужа. Дик запомнил этот день: еще бы, как тут забудешь, такой всепоглощающей возни Окделл Мэнор не знал давно. Туда-сюда сновали слуги, готовясь к предстоящему торжественному обеду по случаю отъезда герцога Окделла в армию; из Ларака приехал дядя Эйвон с супругой и сыном; выписанный из города фотограф только и успевал вставлять в аппарат новые пластинки. Накануне Ричард долго не мог заснуть, все ворочался да бегал к шторам — посмотреть на затянутое облаками небо, отчего-то кажущееся зловещим, — и к лестнице — послушать, что творится на первом этаже. В половине двенадцатого к нему присоединилась Айрис. Фыркнула в своей обычной манере, выслушав его опасения, забралась под одеяло, устроилась поудобнее (заняв большую часть пространства — «Нашел, к чему придраться! Отец Маттео говорит, надо делиться!» «Ага, с неимущими!») и в доступных выражениях объяснила ему, что ничего плохого произойти просто не может и волноваться, собственно, не о чем. Ну, повоюет отец пару месяцев, чего мы, сахарные, что ли, растаем ненароком без него? Нет, не из такого теста сделаны истинные Повелители Скал, а в том, что они — истинные Повелители Скал, она не сомневалась ни доли секунды. А как отец вернется, так точно не обойдется без подарков! Из проводов в армию, конечно, торжество так себе, но вот возвращение герцога точно должно ознаменоваться грандиозным приемом, на который приедут все-все-все. И мало того, что приедут, еще и гостинцев привезут! В общем, ситуация, по словам Айрис, выигрышная со всех сторон, а у него, Ричарда, весь вечер глаза на мокром месте. И было бы отчего страдать! В конце концов никаких приемов они с Айрис в глаза не видели вот уже пять лет. Брать снимки матушка запрещала («Еще чего, вы же не умеете с ними обращаться!..») и хранила (чтобы не сказать — прятала) фотоальбомы в своих покоях, вынося их на свет дневной только по особым случаям. Именно поэтому, когда Дик намедни попросил себе в багаж фотографию отца, хоть малюсенькую, ему предложили взамен взять образок святого Алана. На то, что иконе шел уже не первый круг, и отделка, хоть и будучи золотой, уже чуть ли не отваливалась, никто внимания, конечно же, не обратил. Откуда же тогда взялась эта карточка? Сзади была подписанная чернилами дата — двадцатый день Летних Скал, — и маленькая приписка еще не стершимся карандашом: «Любим и ждем».