Но хочешь испытать на себе, походу так веселей…

Гарри уходит тихо. Ну, не Гарри, если быть совсем точным. Но он пока не придумал, как называть себя по-другому. Так вот, он уходит тихо. Смирившись, не крича, не прося и не заискивая, держась ради самого близкого — себя самого. И, чего таить, ошмётков гордости. Война окончена. Он выиграл. Все торжествуют. Кажется, он только что вспомнил, каково это — чувствовать себя одиноким в толпе. Если они победили, то почему же он кажется предателем самому себе? Он запрокидывает голову и смеётся. Щурит на солнце глаза, дразняще машет ногами у самой бездны. Бездна ухмыляется и приветственно машет рукой, зазывая подойти ближе. А Гарри на руках носят. Гарри смеётся без надрыва, солнечный мальчик, нетронутый, не раненный чудовищем по имени Война, смотрящий с наивностью. Даже с любопытством и придурошным дружелюбием. — Я устал от людей из «Ежедневного Пророка» и благодарных на улицах, — доверительно сообщает при первой встрече, — Как ты вообще выдерживал всё это время? Двойник улыбается кривой улыбкой, больше походящей на оскал, и отпускает несмешную шутку. Но Гарри смеётся. Гарри приходит к нему, раз за разом, как приручённая шавка, хотя Дамблдор строго-настрого запретил всем даже разговаривать с ним. Гарри смотрит неодобрительно на табак в ладони и сообщает, что он вреден. Он глотает едкий ответ, как издёвки ранее, и просто улыбается. Гарри отводит его в Фортескью и конечно же, их засекают. На глазах у него Гарри получает первую выволочку. Мальчик разочарованный, погрустневший, не замечает никак, что двойник наблюдает за этим, откровенно развлекаясь. Приобнимает за плечи, наваливаясь грузом Тьмы, предлагает ненадолго исчезнуть в мире магглов. — Магглов? — морщит нос, — Я там ни разу не был… Двойник усмехается, подаёт руку, нестрашно, говорит. Я тебе покажу, не волнуйся. Проводит рукой по своим, полностью испорченным дешёвой краской светлым волосам и подмигивает в фотоаппарат, снимающий их исподтишка, закидывает руку ему на плечо для ещё большего скандала. Гарри не протестует. Двойник даёт ему упасть парочку раз — не так, чтобы разбиться насмерть. Но Гарри, разнеженный в любви, всё равно заливается горячими слезами. Из его рук Поттер получает кое-что покрепче сливочного пива и сделанных украдкой глотков из отцовского огневиски. Поддерживаемый его же руками Гарри блюёт в унитаз грязного маггловского бара. Полощет рот, неловко улыбается, утирает испарину со лба: — Напомни мне больше так не делать. Я не умею пить. Двойник кивает и заказывает ему какой-то лёгкий коктейль. Гарри согласно приваливается к его плечу, утомлённый. Вскоре Золотого Мальчика начнут искать и хорошо, если не привлекут в это дело авроров. Он переносит его, заснувшего, на руках в подаренную Джеймсом и Сириусом — и, пусть и со скрипом, но одобренную Лили — квартиру и стирает всем в пабе память о таком человеке, как Поттер. Двойник глядит с лёгким сожалением на обстановку внутри. Зависть давно прошла. После он сидит на крыше чужого дома и медленно цедит сидр, запрокидывая голову наверх и смотря на звёзды. Вон, видишь, Сириус. Он со вздохом отставляет допитую бутылку и аппарирует к себе — в пыльную, почти барахолку, где-то валялась ещё одна незарегистрированная палочка, ах, он обожает Лютный. Когда Гарри приходит к нему плакаться после очередной ссоры с Джинни, он, зажав сигарету в зубах, флегматично предлагает бросить её. Гарри на удивление соглашается, об этом расставании долго трубила пресса, Поттер вытаскивает его на улицу днём и отводит завтракать и пить кофе. Поднимает глаза, спрашивает: — Я же правильно поступил? — и смотрит с таким доверием и надеждой, что хочется блевать. Он пожимает плечами: — Тебе это не нравилось. Заставлять себя заниматься тем, что тебе не нравится, это неправильно и скучно. Гарри кивает и зависает, подумав о чём-то, краснеет. Он поднимает брови и усмехается: — Ну, что? — Значит, мне стоит делать то, что хочу? Он салютует чашкой: — Именно. Тогда Гарри робко прижимается губами к его щеке и сразу же лепечет «извини». Но он не истерит и не бьёт. Прищуривается: — Ты уверен? Поттеровский отпрыск прячет взгляд и кивает: — Мне хотелось бы. Двойник растягивает губы в ухмылке: — Тогда мне ещё много предстоит тебе показать, детка, — и у Поттера зажигаются румянцем щёки. Он коротко хохочет. Привязанности — слабость. Нужно жить так, чтобы в любой момент можно было уйти без оглядки и сожалений. Но он лишь сверкает глазами и прячет лицо в тени, становясь его персональной Бездной. Что в последний момент, пусть коленки и будут содраны в кровь, подхватит.