зимняя сладость

феликс осторожно ступает на коврик перед дверью, мнется секунд пять и, скользнув повторно взглядом по номеру квартиры, давит на кнопку рядом. ему открывают. открывает нахмуренный хенджин в домашних носках и с печеньем между зубами. озадаченно обведя по контуру силуэт феликса, задерживаясь на розовых прядях, он выжидает ответ на весьма своевременный вопрос, прямо понятный им двоим. – я ходил по делам, тут, в центре. сдал книги в библиотеку, выбрал шапку на зиму, вот... там метель такая. я купил мандарины. и молоко соевое. батончики ягодные еще... а, покрасился вчера, нравится?.. мне не очень. кое-где не легло хорошо. может дело в краске, конечно, я не... хенджин сделал шаг в сторону, пропуская заснеженную хуманизацию цветка в свою обитель, нечаянно перебив этим жестом монолог. феликс молниеносно вытянулся и заблестел снежинками (уже теплыми каплями) на ресницах. от неловкости растирая во рту тесто, хенджин опирается спиной на стену и старается не улыбаться. то, что пару минут назад он мониторил статус парня в мессенджере, феликсу знать не обязательно. совсем не нужно. – ликс, – неожиданно филигранно произносит хенджин, пока тот сосредоточенно и заметно менжеваясь выставляет на столешницу продукты, – может, включить обогреватель? наверняка ты замерзший. феликс неопределенно повел головой, отложил рюкзак, мазнул зрачками по зрачкам хенджина, залился румянцем, удобно перекрывая его морозным, и выдал тихое: – угу. – ты ведь не просто так зашел. не только погреться, – хван щелкнул выключателем. снова пауза. – я скучал. очень. ты и представить себе не можешь насколько, – выплеснул, сбиваясь, феликс. он осмелился приподнять голову, провести пальцами по упаковке молока и остановиться для анализа хенджиновой реакции. а хенджину его новый цвет волос кажется слишком манящим, и он впечатывается в него, кусая губы. – почему не писал? – ты же занят. весь в учебе, все такое. тебе не до меня. тебе и сейчас, скорее всего, не до меня – время позднее, ну... а вдруг я надоедаю. немножко, – хенджину захотелось его стукнуть, как и себя: еще одно слово, и он готов будет феликса зацеловать. с головы до ног. в ответ раздалось недовольное бурчание: – я, конечно, был занят, но ты... ты пиши, если хочешь. и звони, когда хочешь, я... ты, в общем... не надоедливый. ни капли. и прости. я честно просиживал часы за холстами, но я о тебе думал. переживал. извини. и опять молчание, чтоб его. два совершенно неглупых подростка, еще и в отношениях, стоят столбиками и предпринять ничего не могут. отпад. феликс первым оживает. подходит к растрепанной физиономии, смотрит-смотрит своими большими глазами-лунами и прикасается кончиком носа к чужому. – хенни, я до безумия хочу обниматься. ты же знаешь, я сынмина просил, но он такое не любит. а джисон сопливит, я побаиваюсь. хенни... он знает, что давит на самое уязвимое и чувствует, как хенджин с выдохом тает и обхватывает феликса руками, вжимаясь в розовое (от холода или тоника) ухо. родные пальцы щекотят поясницу, и феликсу приходится всему сжаться, чтобы не запищать от удовольствия, хотя хенджин, наверное, и не против. – меня даже кками не спасал от нехватки объятий. точнее, он и не собирался мне помогать. только ты можешь, – гладя глазами веснушки, говорит хенджин, смакуя каждую секунду с субтильной фигурой ликса на коленках. – ты лилейный. купленные сладости забылись. феликс льнет, чуть ли не мурлыча, к груди, ловит довольный смешок хвана и устраивается своими губами на его, переплетая взаимно изнеженность и обещания ежедневно желать спокойной ночи и доброго утра. хенджин пальцами крадется под края пушистого свитера, вызывая хрупкую дрожь, и теперь работающий обогреватель в комнате кажется излишним. за окнами декабрь.