зимняя сладость

– у тебя макияж красивый. феликс озаряется комплиментом и заносит в дом мороз на кончике носа. по щекам разнеслись праздничные салюты – так и осели беспорядочно на бледной коже. хенджин будет их сцеловывать. в нагретую старыми песнями грудь вжимается свежий румянец и отвоевывает тепло. хвановы руки гладят ломкие снежные волосы, а у феликса в пальцах кропотливо рассасывается уличный ветер. – привет, – лизуном растекается по длинному телу. – ты представляешь, сколько людей на площади? я не уверен. мне девочка, кутанная в розовый вискозный шарф, подарила яблоко в карамели и сказала, что я похож на январскую птицу. думаю, я больше декабрьский. хенджин мелко взрывается (или это мандариновые косточки в животе?); разрывает любовью феликса: взгляд щекотит хрусталик; губами смакует яблочную сладость. феликс принимает привычную колкость, обволакивающую костяшки. становится мягко. съехавшие очки прерывают обмен нежностью. с хенджиновых бедер мешкотно сползают, неохотно замечая отсутствие карамельности на зубах, и обводят кошачьим любопытством абрис выставленной в угол елки. – пошли резать салаты, котенок. милое прозвище поселяется в глубине маленького сердца, напоминая о себе каждые полминуты, заставляя уголки губ дергаться и взгляд от родного лица отводить (почти незаметно – хенджин мысленно усмехается и берет на заметку). так же по-кошачьи пригретый феликс скатывается с дивана и направляет свое внимание на морковку и взрачные руки парня напротив. за стеклами раскидывались разноцветные вспышки – у хенджина на губах такие же. хванов пес уткнулся мордочкой в безопасность (феликсову лодыжку) и неслышно посапывал. прозрачные миски заполнялись съедобным. "𝘴𝘢𝘯𝘵𝘢, 𝘵𝘦𝘭𝘭 𝘮𝘦 𝘪𝘧 𝘩𝘦 𝘳𝘦𝘢𝘭𝘭𝘺 𝘤𝘢𝘳𝘦𝘴" – ой, стой, можешь не есть слишком много печенья, это мое любимое… феликс мажет по чужому беспокойству, одаривает веселыми морщинками в уголках глаз и срывается со стула, захватывая в воздухе коробку с заветными имбирными хрустяшками. мирный комок на полу испуганно подал голос; со стола свалилась пара огуречных кожурок. вокал из приемника заглушился воздушным смехом. – не догонишь! ой, серебряный дождик. ой, печенька упала, – но ликование феликса длилось недолго. он оказывается прижатым к спинке дивана тяжело дышащим хенджином, в зрачках которого смешивались смешинки, блестящие тени феликса и ласковость. совсем не остается места раздражению. хван выдыхает любовь на родные ресницы и, наконец, миксует фейерверки и имбирные крошки, сплетая ласые языки. собака прячет лай в спокойствии. непонятно, когда они переместились на подушки, и когда искомая коробка очутилась на паркете (под неодобрительные мычания хвана). феликсовы блестки заразили скулы и кончики ушей хенджина, забрались под язык, некоторые случайно проглотились. со стороны оба походили на счастливое изнеженное недоразумение перед рождеством. точно. – котенок, рождество, – хван слизывает с родных губ разочарование от разорванного поцелуя и умиляется смущенным глазам. – мы все пропустим, поднимайся. – я не против целоваться с тобой всю ночь, – бурчание из под пледа. хенджин устало оборачивается и внезапно крепко обхватывает и прижимает к себе закутанного парня, изо всех сил пытаясь сохранить равновесие. все же вес феликса не совпадает с его наружной эфемерностью. – эй, отпусти, ну дорежу я салат, понял, понял, – выпутывается из пряжи, получает смазанный поцелуй в лоб и заваливается обратно на остывший кухонный стул. только вот хенджин передумывает. усаживается к феликсу на колени, пронизывает меж пальцев растрепанные весельем волосы и протискивается языком сквозь зацелованные губы. рот феликса расплывается в улыбке. словно наевшийся сметаны кот ли чуть ли не ложится, пока хенджин вплетает в него новогодние чудеса и запах мандаринов (и обещание встретить следующее рождество вместе).