Odero si potero, si non, invitus amabo

      Изумление, наверняка, застыло на лице мужчины позади. Альберт чувствовал это: хватка стала слабее. «Добыча не только не жаждет спасения, но и не против того, чтобы её сожрали», — только Мистер Холмс ещё не догадывается, что хищник в этой комнате не один.       Воспользовавшись моментом, граф Мориарти высвобождается из умелых рук потенциального любовника, изворачивается и падает во зрение чужих глаз.       Выходит, в них вовсе не было удивления, не было желания, не было неприязни. А было ли в них вообще что-то, кроме холодной оценки? — Расслабьтесь, Майкрофт, — бледная ладонь со вселенской заботой потянулась к щеке…       Хозяин дома резко и весьма болезненно сначала схватил, а затем заломил чужую руку за спину. Мгновение, и молодое тело прижато к стене. Выбранная маска не снискала доверия. Наигранная нежность обернулась для Альберта тем, что последующей безоговорочной уверенности в своих действиях больше не было. Отчётливый в тишине всхлип отрезал эту ночь на «до» и «после»: — Вы делаете мне больно, Майкрофт.       Быстрой реакции не последовало. Казалось, прошла вечность, прежде чем мужчина, навалившись всем телом позади, лишь немного ослабил хватку. «Заводит ли его жертвенная покорность? Неужто на такой высокой должности не восполняется потребность доминировать?». — Мистер Холмс, прошу Вас. — Альберт говорил размеренно, с придыханием, выражая в этом болезненном жесте всё своё сучье умение манипулировать, искусно запрятанное в душе. — Я понял вашу позицию по данному вопросу, позвольте мне уйти.       Чувственным током по позвоночнику прошёлся молчаливый поцелуй за ухом. Это было неожиданно. Слишком приятно. Ноги господина Мориарти чуть свелись в податливом жесте.       Выцеловывая открытые участки шеи графа, мистер Холмс позволил себе наглость опустить свободную руку на чужую талию так, будто это тело ему уже безоговорочно принадлежало.       Приняв правила игры, ощущения открытого физического сопротивления от Альберта не исходило. Цель была важнее собственных чувств. Что бы не произошло дальше, он примет это как должное. — У меня есть для тебя заманчивое предложение. — Крепкое тело прислонялось слишком открыто, слишком похабно: уже притиралось там, где инстинкты должны были биться в попытках вырваться, в попытках уйти от противоестественного. — Уверен, ты догадываешься, о чём я, дорогой друг.       Сильный толчок у бёдер студёным морозом по коже пробил графа, ранее намеренного покорно выстрадать душу этой ночью, цедить про себя: «Какая наглость…». К собственному недоумению, в низу живота плелись совсем лёгкие путы возбуждения, когда, вместе с тем, к горлу хрипотцой подкатывало сущее омерзение.       Это не должно становиться приятным или излишне волнительным. Он не должен терять контроль. Однако, те остатки подавленной неуверенности, которые он отчаянно пытался давить из приоткрытых губ, сейчас звучали до невозможного формально: — Я согласен, господин Холмс.       Не прошло и верного мгновения, как тяжёлые руки на тонких подреберных изгибах подхватили тело главы дома Мориарти и грубо разложили на узористом персидском ковре.       Альберт безынициативно смотрел в потолок: в изящном хрустале играли отблески горящих полений, нравились филигранно вырезанные кессонные элементы из дерева, в носу саднил душистый одеколон Майкрофта вперемешку с противным запахом коньяка, — в этих мыслях горло болезненно стиснула рука излишне возбужденного сейчас господина, что почти механически раздевал свою покорную пассию.       Дабы хоть немного разнообразить утомительное действо, Мориарти разыграл попытку вырваться: отчаянно дёргался, со страдальческим видом вёл головой из стороны в строну, совсем тонко, подгортанно, заскулил. Ощутимая пощёчина не заставила себя ждать: — Не дёргайся, сука. «И где ваша былая галантность, мистер Холмс?!».       Признаться, Альберт давно замечал непокрытый интерес директора военного департамента к его персоне: случайные касания, нежный, почти родительский взгляд, добрые разговоры в неформальной обстановке, — и всё то время он успешно пользовался начальником в интересах семьи: доводил взрослого, абсолютно состоявшегося мужчину, до исступления своей неоднозначной реакции в рабочих вопросах, хитрым прищуром, лисьей улыбкой. И сам Альберт находил в себе толику восхищения этим серьёзным, безоговорочно верным родине, человеком. С ним можно было поговорить, можно было выпить, можно было всегда оставаться уверенным в обещанном слове, но никак нельзя было предугадать сокрытые мотивы эротического характера в отношении себя.       Ранее с братьями он полностью отверг идею каких-либо романтических и/или сексуальных связей в жизни. Когда на кону великая революция, ты не имеешь права думать о чём-то столь приземлённом, подобно ухаживаниям за миловидными барышнями, но доселе сложилось ведь когда-то ясное ощущение — Майкрофт Холмс был таким же, преодолел навязанную природой и обществом тягу к размножению, и только в этом в свои немолодые годы так и не завёл семью. А теперь… Как знать, скольких других мужчин уже поимели на этом ковре?       От чувства вопиющей наготы главу дома Мориарти защищало лишь отчего-то заведомо оставленное партнёром нижнее бельё. Он понимал, что произойдёт дальше. Вскользь лапающие аккуратное подтянутое тело руки вызывали смиренное разочарование. Наступила череда лёгких укусов: на измученной шее, сосках. «Сейчас ты только удовлетворяешь это жалкое животное, которое, в свою очередь, жаждет удовлетворить своё эго».       Мгновение. Едва придерживая за плечи, молодого графа резко опрокидывают на живот: попытка приподняться пресеклась размашистым шлепком. До откровения наигранный стон.       В секунду разгоряченное тело падает к спине: — Тебе так нравится быть грязной шлюхой, Альберт? — Мистер Холмс едва ли не рычал. Подобно зверю, стал прикусывать и тотчас вылизывать места на открытом загривке. Метил то, что сей ночью по праву принадлежало только ему. — Да… — горячее дыхание между острых лопаток сводило с ума, — господин Холмс. — В таком случае, сейчас я сниму ремень, и выпорю тебя как последнюю дрянь, — рубашка и галстук говорящего методично складывались у самого носа графа, — затем ты будешь жалобно скулить в попытках уйти от моего огромного члена в заднице, — ремень со звенящей тяжёлой пряжкой выскользнул из шлевок, — и у тебя будет целых сорок четыре секунды, чтобы на своих трясущихся ногах добежать до ближайшего выхода в западном крыле, — одним рывком нижнее белье было спущено под ягодицы, раздался сильный удар.       Альберт потерял контроль. Сердце на мгновение перестало биться. Это было чертовски больно. И приятно. Практика флагелляции с древности служила эффективным инструментом подчинения сексуального партнёра — прилив крови к мягким тканям и сопутствующее повышение давления в паховой области провоцируют непреодолимое желания принимать свою пассивную роль с удовольствием. Ещё удар. И ещё. Это было настоящей пыткой неоднозначности страждущему и наслаждением Холмсу видеть, как чуть привыкшее к порке тело каждый раз в предвкушающем страхе напрягало бёдра и ноги. Удар за ударом. Ни грамма сопротивления. Нужно было менять правила игры.       Нежная раскрасневшаяся кожа с проступившими следами крови сильно саднила. Майкрофт отстранился от него. Положение не позволяло разглядеть, куда и зачем направился начальник, но то было не нужно. Надо прийти в себя. Глубоко внутри уже кололо чувство вины и стыда за проявленные эмоции, но и их оборвала очередная болезненная вспышка. Альберт закричал от боли.       Его в один миг подняли на четвереньки и стали разрабатывать сразу в два пальца, пропитанных каким-то маслянистым лубрикантом. Вытянутые струнами руки натягивали за кисти, вместе с тем, приходилось извиваться в диких попытках вырваться, гнуть поясницу, вести в сторону бёдрами, лишь бы общий телестный ужас прекратился. — Малыш, и как же ты будешь принимать мой хер, если тебя так ломает от двух пальцев? — Назидательно любопытствовал темноволосый господин.       «Издевается, Дьявол». Рука мистера Холмса резко выпустила запястья и сместилась на шею — тянула на себя, ведя привстать на коленях, сильно выпячивая пунцовый зад. В таком положении Мориарти трахали уже в три пальца. Дышать стало настолько тяжело, что нехватка кислорода била по вискам. Он сконцентрировался на отдающей под рёбрами панической спице: надо абстрагироваться в этом ощущении, ведь только так получится продолжить свою игру.       Альберт широко раскрыл рот, высунул язык. Громко задышал по-собачьи. Извернувшись в пол-оборота, взглянул со сведёнными к переносице бровями и безобразно текущей по подбородку слюной — смотрелся блядью до невозможного.       Таких не жалеют. Таких ставят раком и трахают в подворотнях до потери пульса. Таких дерут в глотку, пока они кончают себе в штаны от одного ощущение беспомощности. Но то… Ведь эта, благородная, чёрт возьми, блядь, сейчас вызывала восхищение: в каждом действии чувствовалась порода, каждым вздохом отдавалось высокое смирение и подавленная боль.       Тело мистера Мориарти упало на пол. Он не мог отдышаться. Всё болело, по ногам неприятно текло. А в нём, между тем, восторг вызвало то, что Майкрофт Холмс вновь смотрел со вселенским исступлением. В этот раз уже удобной для того позой не скрыть хмурой задумчивости от внимательных глаз.       Он отошёл, чтобы снять брюки, а затем и вовсе педантично сложить на кресло все разбросанные поодаль них вещи. Это было странно, совершенно не к месту, на фоне ранеминутной дикости, даже как-то неправильно. Порыскав в кармане пиджака, тот достал золотой портсигар и откуда не взявшиеся спички. Медленно закурил.

***

      Альберт чувствовал этот по-настоящему огромный член, усеянный толстыми венами. Смог успокоиться, правильно дышал, боль утихла. Не было никакого удовольствия от процесса. Просто чужие методичные толчки с сильной оттяжкой. Не было совершенно никакого желания начать мастурбировать — от ранних моментов возбуждения не осталось и следа. «Лишь бы скорее закончилось».       Сознание вновь растворилось в общей атмосфере. Прекратилась гроза. Камин почти потух. В комнате стало совсем темно. Дождь за окном нежно ласкал — с древних времён люди чувствовали безопасность в такую погоду, ведь настоящие хищники охоту прекращают, и именно это есть та сокрытая причина, по которой в дожди спится особенно сладко. И, признаться, сейчас и сам мужчина был бы до ужаса не против провалиться в сон — час поздний и он невозможно устал.       От всех мыслей прервала любезно опущенная к устам папироса. Альберт в жизни не курил, но почему-то сейчас захотелось до боли. Сделал жгучую лёгкие затяжку. Дым поднялся в воздух.       Толчки ускорились. Мистер Холмс кончил. В который раз стало противно. После нескольких последних вбивающих семя фрикций, тело оставили в покое.       Уставший, опустошенный, в ссадинах и укусах, Альберт поднялся на тлеющих ногах. Потряхивало. — Идите. Доброй ночи. — Майкрофт Холмс растворился в темноте комнаты. Было слышно, как немелодично в стакан лился алкоголь.       В последний раз граф Мориарти взглянул на этого мужчину. Перед ним навсегда остался жалкий, мелочный человек за маской лживого благородия.