Портной своему счастью

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумеречном лесу…» Как там начиналась небезызвестная комедия одного средневекового итальянского поэта?! Да, вроде так и начиналась, е-моё! А может и не так, да кто ж его сейчас вспомнит… Да и вообще, среднестатистически, ну, просто ради интереса… Какой возраст в современной, необъятной Родине-матушке считается этой самой половиной?! Наверняка, с телеэкранов зомбоящика прогоняли всю эту хитрую муть из отчетов… Только вот ничего не вспоминалось, кроме того, что девочек, в целом, рождается больше, а потом, из-за того что мальчиков патологически сильнее несёт навстречу разного рода приключениям в сочетании с менее развитым инстинктом самосохранения, то и жизнь у них складывается короче… Ну хоть веселее же?! И всё же вспомнить бы, сколько… И тут его словно обухом топора по темечку приложили. Тридцать девять?.. Нет, ну точно нет. Чё за враки, ё-моё?! Ещё скажите, что самая распространенная причина смерти — это заболевания сердца и кровеносной системы! Отягощенные, к тому же, разного рода зависимостями, чтоб вам пусто было! Не помня себя от ужаса, что брался из самого его существа, Горшок (а он точно знал, что пока в своём уме, и звать его Горшок, а не Данте Алигьери. Чего только затухающий разум не привнесёт в воспалённое подсознание?!), драпанул вперёд, прорываясь напуганным оленем сквозь дремучую чащу, запоздало понимая, что такой разгон брать с ходу не стоило. Тонкие ветви хлестали по щекам и цеплялись за одежду (А зачем одежда, если он умер?! Ради сохранения остатков самосознания — последняя соломинка?! И вообще… Что здесь происходит? Где он?! Разве после биологической смерти не наступает пустота, как он всегда считал, оставаясь человеком, что очерчивал будущее за наукой, а не средневековыми верованиями! Неужто бредни, некстати, всплывшего в сознании поэта — вот это истинна?! А он, Миха, всё ошибался… И тело сжечь и развеять прах, наверное, решил зря?! И сейчас огребёт тут за всё хорошее, потому что незнание законов, б.ть, не освобождает от ответственности!), будто руки потерянных, застывших и ломких душ (ну вот опять поэзия проснулась, Данте хреновым навеянная! Какое ему дело до этого средневекового итальянца?!), которые столь рьяно хотели его задержать в своих иссушающих объятиях. Но Горшок оказался проворнее себя прежнего и тело (А это точно тело?! Или тот метафорический бред про сбросившую оковы душу подтвердился?! Вот ж, е-моё! А всё ж… Коль мыслью ещё, следовательно, существую, а уж какая эта форма теперь жития-бытия — Мише только предстоит выяснить) его не было обременено тяжёлой, особенно последние годы жизнью, в нём ощущался лёгкий душок смерти, потому как боли не было… По крайней мере физической, а вот фантомная сейчас заныла, взявшись терзать его на месте недвижного сердца. Тут Миха в ужасе прислушался: даже защитный механизм сознания не спас — нет, в груди было тихо, отжило, но ещё не отболело, вот ж зараза! А оно не мудрено, ё-моё! Такого страху натерпеться! Говорят, мы не помним, как рождаемся и умираем… Только как живем, но и то, если повезет и Альцгеймером не приложит… А, впрочем, ему не грозит уже. Вот он же, с…ка, буквально только что видел перед глазами дом, комната хорошо знакомая… Пол, отчего-то напоминающий топкую трясину… гиблое болотце… И почему-то это слово так отдает внутри?! А потом бац! И сумеречный лес, будь он трижды не ладен. Память — с*чка, как на зло, ничего досужливо не подкидывала. Куда делся тот архи-важный промежуток между тем, как Горшок смежил свои очи и очутился в этой жуткой (реально жуткой, а не эти почеркушки из Андрюхиной башки!) чаще, решительно непонятно, а спросить-таки и не у кого. Вот и получается, старая добрая схема. Шёл-шёл, упал, потерял сознание… Очнулся — гипс! Поменяем вводные данные и получим тоже самое, только гораздо более мрачное. Потому как куда-то он всё же пришёл. И это пришёл, хоть и наступило позже необходимого для попадания в клуб двадцати семи, но казалось решительно несыгранным! Миша ведь столько всего не успел, не сказал, не доказал одному упрямому ослу, что им лучше вместе, чем порознь! Планов у него громадье, ишь чего удумал?! У Горшка тож поле не паханное, но… Кого он, б…ть, обманывает! Поздно уже для самообмана! Он коротко рассмеялся, запуская руку в карман в поисках зажигалки, смятая пачка сигарет уже давно ощущалась зажатой в ладони… Вот уж и вправду утащил за собой на тот свет, так утащил! А, впрочем, кто сказал, тот ли этот свет, а не какая-нибудь там… не знаю, перевалочная станция для усталого разума перед блужданием по необъятной Вселенной?! Или… по загривку пробежала едва уловимая дрожь, это адова прихожка, и сейчас за ним явятся некогда высмеянные им черти?! Неизвестность, полное непонимание ситуации, невозможность объяснить происходящее с привычных точек зрения, необходимость замены умывшей руки науки на смешение разных верований — всё это заставляло вскипать его голову, как какой-то сюрреалистичный чайник! Казалось вот-вот, ещё немного и из ушей повалит дым колечками! Но до подобного абсурда Миха, к счастью, пока не докатился… Только до осознания собственной смерти и последовавшей за этим… Агональной галлюцинации?! Или чего-то большего, о чём в тайне радеет даже самый убежденный атеист. Правду ведь говорят — нельзя без хоть какой-либо веры вот так просто взять и застыть на краю… Обязательно, пока катишься по долгому лезвию бритвы, что-то да мелькнет в сознании. Потому что человек существо такое… Ему без веры, надежды никак не прожить. Без любви можно, но… Что это тогда за жизнь такая?! Пустая. Потому что каждый, черт возьми, хочет быть любимым и не абстрактной толпой. То тоже приятно, но и не вполовину так не вставляет, как… Нечто большее… Но он умер, всё осталось там, и Миша даже не знал, где теперь это там… Куда смотреть?! Вверх?! Вниз? Или вбок?! А, всё одно, бессмысленно: отмеренный ему круг завершен, и ничего уже не изменить. Это в песнях их можно было отыграть у смерти жизнь обратно… Хотя и даже в песне нельзя. Вот такая засада! Шах и мат вашему Королю, Михаил, ну а шут… Шут, должно быть, посмеётся, и ещё побарахтается малёк, ведь он успел уйти с доски до того, как партия была разыграна до конца. Предрешил ли тот этим исход?! Кто знает… Короля всё равно уже не вернуть. А может и не король он, а только шут, что возомнил себя таковым и тем самым оттолкнул того, кто был дорог. А, впрочем, сожаления бессмысленны… Миша остался один задолго до того, как очнулся в этом жутком и неприглядном месте, черте знает где и как. Может, оттого ему и было настолько страшно и томко?! От мыслей на подкорке, что бренный мир живых более не то место, в котором он существовал всю свою земную жизнь… До половины, б…ть. «А чего я хотел? — спрашивает себя Горшок обламывая остервенело сухую ветвь. — Долго и счастливо? Как пророчили все сказки, ё-моё?» Уж кто-кто, а он меньше всего напоминает чертового прЫнца из сказки, неважно, как там бишь его имя! Хоть горшком назо… Ах, да. Миха лающее рассмеялся, делая затяжку. Да, сюр какой-то, сердце в груди не колотится, а вот табачный дым из легких выходит… И что теперь ему этот Минздрав с предупреждениями сделает?! Не выдержав, Горшок хрюкнул от смеха. Да, больше всего он себе самому сейчас напоминал… Нет, не вампира какого. Всё-таки задрать кого-нибудь теплокровного и с бьющимся в груди мотором его не потягивало. Да и вообще чувство голода или жажды не посещало пока. Нет, самому себе Миша из героев сказок (точнее из антигероев, ибо на откровенно зловещую морду он всё ж-таки при всех стараниях не вытянул!) напоминал озлобленного, в последние годы так точно, Румпельштильцхена, даром, что только не карлик с жабьей кожей и рожей! Но всем же доподлинно известно, что таких вот Румпельштильцхенов никогда ничего хорошего по итогу не ждёт. Хороший финал, гребаный счастливый конец он только для героев всех в белом и до тошноты идеальных. Словно куклы неживые… Не, лучше уж так, чем стать похожим на такое ущербное создание! Разозлившись на свой страх и раздрай, Горшок поднял одну из обломленных веток и резво треснул о приподнятую воинственно коленку. Та (не коленка, б…ть!) хрустнула звонко и, разломившись надвое, упала в сухую безжизненную траву. Миша ничем себе не поможет, если сдастся сейчас, отрицая собственное существование за гранью проделывающего дивные фокусы отмирающего мозга, чьи нейронные связи, та же вселенная в миниатюре, накаленными нитями жгущая остатки его сущности. Да, можно усесться сейчас посреди этого зловещего леса, свесив ноги, ожидая… Непонятно чего, а можно хотя бы допустить существование иного исхода: всё-таки признавать ошибки и идти дальше — тоже надо уметь. Можно ведь встать в полный рост и решительно двинуться вперед, чтобы это «вперед» не означало, это всяко лучше ничего неделания, пустого и бессмысленного. Прямо как тело без души, но… У него, если ввязываться во все эти нематериалистические философские концепции, то дела обстояли ровно наоборот. Потому необходимо было истолковать это эзотерическое происшествие с точки зрения возможности существования вне плоскости галлюцинаций агонизирующего мозга. Почему-то сомнений в том, что Миша именно что откинул… нет не копыта, он же не лось, какой, а просто… да пусть будет иная метафора — протянул ноги, е-моё, а не, скажем, впал в кому или пережил очередную клиническую смерть, не было. Это не весть откуда на его башку упавшее глубинное знание давило могильной плитой на всё его истлевшее в зазвездившейся злобе существо. Так, а ежели припомнить продолжение кантики? Миха уже поломал систему, надо было, видать, искать холм, который светился или х… его знает! По канону он бы счас пошёл по крутому косогору, на могучие плечи которого ложился саваном ледяной свет звёзд и луны той вечностью, наступившей для него бесконечной ночи, и где-то там бы встретил рысь. Потом льва. Потом волчицу. И весь этот сюрреалистический зверинец что-то да значил бы. Что именно, Горшок уже и не помнил, а смерть, вопреки представлениям некоторых индивидуумов, вовсе не была универсальной пилюлей от всех болезней, в том числе и от банальной забывчивости… Да и горб… Тут же вспомнил он баянистое выражение… Окаянная сутулость по-прежнему на месте пребывала! Но всё оно сейчас и не так важно, как то, что Миха преодолевал лес, далеко не Шервудский, хотя уж разбойников, можно даже не благородных, он бы сейчас повстречал с большей радостью, чем какую-то сверхъестественную сучность, что была отправлена его встречать… Ну или просто сожрать. Мало ли, если в родном мире звери питались плотью и кровью, то тут… К горлу подкатил неприятный ком — наверняка, какая-нить страхоевина жрёт заблудшие души всяких там далеких от праведников панков, которые, как оказалось, вполне-таки умирают! В общем, сейчас Миша двигался по лесу, который, вроде как, издревле являл собой символ сомнений, заблуждений и вообще всякой мутной лжи, в которой он при жизни, разумеется, погряз и барахтался, как упавший на хитиновую шкуру жук. И ещё, если напрячь извилины (которые сейчас наверняка были иллюзорны как и весь он, хрена!) и провести аналогии, то лес (как конкретно не тайга-то?!) был символом загробного царства. Вот, пилять, что же у него за мешанина в мыслях? Да епт, во его умотало, что аж понамешал фольклорных баек и собственных, возникших на их основе бредней, каких только сумел удумать, а теперь носится по локации из фильмов ужасов как Эней в поисках злое*учей золотой ветви. Вон, у кого-то всего-лишь тоннель с белым светом в конце, а у него что б.ть?! Вообще, если отбросить разную там лирику-хуирику, а также собственные громкие заявления о том, что Бога нет, то после смерти, которую он излишне романтизировал по юности, не планируя доживать до старости, притом умудряясь рисовать себе эту самую «старость» куда более далекой, чем та, с…ка, являлась! Ибо понятие это относительно и его 39 лет да на изношенный аки кафтан чучела Страшилы организм — это ль не дряхлость?! Когда и жизнь-то больше в тягость, чем, с…ка, в радость! Отбросив всё это, в том числе и свое скептическое мышление, Горшок считал, что идеальным вариантом для него было бы переселиться на пмж в истории написанные ими… Им и… Андрюхой. А теперь-то что, мля?! Врал Газпром, ни х… мечты не сбываются! И тут на*б! Так что, если царящая вокруг унылая атмосфера и тянущийся плешивыми деревьями лес — это какой-то страшный и последний суд для его душонки, устроенный лично для него, чтоб кто-то извне полюбовался, как горшковская душа маринуется в страхе, как в собственном соку, то у этого таинственного наблюдателя «сверху аль снизу» напрочь отсутствует чувство юмора. Ибо вот щас он точно потеряется в этой непроходимой, буреломной и только густеющей шаг за шагом чаще и всюду опоздает. А стыдно не будет! Ибо повестку с датой, временем и, чтоб им икалось, топографической картой не вручили! Сами виноваты, у него на плечах башка, ёлки-палки, а не чёртов навигатор, чтоб по подземному (а может и надземному, чем чёрт не шутит!) царству рыскать и сразу «удачно» набрести на один из филиалов небесной или какой там, б…ть, уж канцелярии, чтоб его, как долгожданную посылку распределили в… В куда, собственно, там распределяют, опять-таки обращаясь к Данте? В ад, чистилище, рай?! Зашибись, спасибо нах…й! Выбирай не хочу, будто курорт на ближайшую вечность. Тьфу ты, б…ть! В рай не пустят, как пить дать, а если и случится чудо-дивное и засбоит их отлаженный механизм по взвешиванию всех поступков земных (опа! это уже египетская травка пошла!), то выгонят ж в первые же дни, не дождутся послушания, курицы общипанные!.. Херувимы, ха! Чтоб он да на облачке спокойно посиживал, ха-ха, насмешили, вот умора! У Миши найдётся ещё с центнер упрямства, чтоб высказать пару ласковых по поводу кривого, написанного должно быть, не иначе чем на коленке божественного замысла. А значит нам куда дорога?! Облака, небом схвачены… В ад?.. Ну, врата преисподней для Горшка точно открыты, может быть даже отдельный вип-котёл с кровью девственных младенцев, дожидаясь, уже вовсю вскипает, но это тоже фантазии уже давно покинувшего его разума, сложенные исходя из его недохристианских представлений, каким должна выглядеть гиена огненная, может там всё иначе, чем ему видится. «Ага,» — тут Миха усмехнулся. В аду на самом деле доживает свои дни старый клуб «Там-там», где царят та же веселуха слэнг, что и много лет назад, а ещё там, как прежде льется рекой всё, что горит и не отдает метанолом так уж сильно, а барыги шныряют, втирая свое вымученное, лживое «счастье». Плечи Горшка опустились. С тем местом было связано слишком много разного… Всякого. Там сплелись причудливой вязью ощущения свободного падения в чарующую бездну и нечто, что дало толчок, позволило выползти им с группой с пацанами не к свету, нет… В мир. Они взломали его, как ржавый замок, их не ждали, а они приперлись — молодые, злые, но не до денег и всякой пое*ени, а настоящей музыки и панк-рока как смысла… Что-то он немного расклеился. Нет, «Там-там» для него — знаковое место, большее, чем точка на карте питерских заброшек… Но и на персональный ад да и рай тоже — не тянет. И вообще… С чего он взял, что всё должно быть персонализировано?! Охота распорядителям там заморачиваться… Так, написали пару десятков шаблонов, всех протипировали, проштамповали, как яйца на птицефабрике какой по категории… и вперёд с песнями мотать пару вечностей на сковородке или в котле! И хорошо, если с песнями! Вот же ж, б…ть! По итогу картина получается не шибко оптимистичная. Мало того, что жизнь в последние годы и так, и эдак изгалялась, как только может изощрённый садюга с неуёмной фантазией, так ещё и Смерть в своём образе оскаленного голого черепа оказалась не такой лёгкой, как хотелось бы… А, впрочем, вечного забвения, избавления от печалей, уносимых водами Стикса (ну вот окончательно смешалось всё в башке!) вместе с радостью, тоже не хотелось бы! Это ведь из всех этих кажущимися сперва такими ничтожных моментов и состоит, скроена каким-то безумным портным наша жизнь… Причем не по типу зебры или палки «пэ-пээсника»! А разных красок понамешано в полотнище судьбы. Эк, его на лирику потянуло, тьфу, что загробная житуха с людьми делает, е-моё?! А ведь хотелось бы, чтоб была лёгкой, ежели по чесноку-то, б.я! Где его заслуженный покой и чувство выполненного долга, а?! Мало он пострадал? Хотя… Ежели б только страданиями одними всё мерилось, то русские, наверное, б все райские кущи заполнили и там бы способ подостовать иностранцев… уже, чай, не туристов в Турции нашли б! Это ж у нас почти национальная идея такая… И в жизни и в литературе, и в творчестве в целом-то. Правда, они пытались эту тенденцию переломить, кайфуя от своей музыки и делая всё, чтоб и народ под их песни забывался от безрадостной действительности… А теперь вот… Обещал скопытиться? Ха! Получите! «Слышь, Андрюха? Два года перебился бы и на абордаж! — со злым весельем размышлял Миша, растерянно потерев недвижимую грудину, сотрясаемую фантомными болями. — От сдавшего позиции моторчика что ли помер?..» Вот Данте было хорошо, он вон, Вергилия встретил, тот его и от волчицы спас, а потом ещё проводником заделался. А Миха-то вот, один одинёшенек, хоть белугой вой и взывай к сучностям каким всевышним, всенижним… Да хоть каким! Чтоб пришли, б.я, и объяснили хоть чего-нибудь. Однако ж и не зря он Князя вспомнил… Не то, чтоб Миха предпочел бы зависнуть тут вместе с ним… Всё ж-таки, справедливости для, скопытиться молодым из них двоих всегда планировал именно Горшок. А Князя это просто бесило до нервного подергивания бровями, далекого от привычного поигрывания. Называется, если делать становилось решительно нечего, то Мих всегда знал проверенный способ устроить побоище. Может, и ушёл Андрюха отчасти оттого, что достало его слушать эту старую песню о главном, то бишь потерпи, я скоро помру, тогда че хочешь с группой делай! Переубедить Горшка было нереально, тем более, если он ощущал, как всё сильнее скатывается в злое*учую яму его истощенный далеким от праведного образа жизни организм. И так уже, в клуб двадцати семи попасть не дали… И спасибо им, он, признаться, и сейчас не отказался б пожить ещё немного… Хоть и чувствовал, что жизнь превращается в выматывающее беспросветное бултыхание в бездонной бочке, где опустить руки означает — умереть. Ах, если б это был не единственный вариант… Миша б ещё поборолся, но лучше ему б точно не стало, стало б, он мог поклясться, только хуже… И всё же, останься б Андрей с ним в Тодде, он бы ещё немного побарахтался… Тем самым только продлив бы себе агонию и эгоистично заставив Князя наступить на горло своим желаниям и принципам… Ну не дался ему, это ёжнутый театр, че теперь-то?! «Зато, — с мрачным упоением подумал Миша. — Теперь поймет, что…» — мысль он не закончил, оборвав, потому что понял, что в своей бессильной злобе и обиде совсем разучился понимать других. Желая сейчас Князю испытать муки совести, он как-то легко упустил то, что сам никогда не пробовал встать на его место. Вот ведь и в самом деле воздух в этом странном царстве дохляков какой-то не такой, раз такое в голову полезло! Но… По-хорошему, правда, не стоило сравнивать его обиду на то, что Князь свалил от него и как ни в чем ни бывало начал записывать альбомы со скоростью, будто за ним сам черт гнался, и то, что сам он тут, понимаешь ли, загнулся… Без предупреждения. Миша вздохнул. В одну реку дважды не войти, что уж теперь проку мучить себя, вспоминать?! Лучше он прекратит дуться, как кот на воду, и скажет Андрюхе, наконец, «спасибо» за всё то, казалось бы, почти невозможное, ту сказку, что он для него сотворил. Когда, как не умерев, ему сделать это. Всё равно Княже так и не узнает, что не затоптал он в своем сердце ту веру в чудо и неведомых зверей, как кричал демонстративно, во всеуслышание, лишь бы тот внимание-то обратил… Пришел бы, накричал, может, по роже съездил… Так нет! Молча Андро его психи на камеру терпел. И теперь вот тоже будет молча страдать, ха-ха! Только вот грустный вырвался изнутри смех, такой от которого внутри что-то ухает и обрывается. Безрадостные воспоминания эти натолкнули его на мысль… Почему это Миха решил, что, ежели он в лесу, то обязательно в сумеречном каком? Может быть он, лес этот, стало быть, их? Ну, шутовской, со всякими прикольными дядьками: дедушкой лешим, что вообще-то ничего мужик, если его не доводить, очень злыми водяными, лесниками, которые волков любят подкармливать?.. И с не менее выдающимися бабенками: тут тебе, на любой вкус, Андрюха расписал! И тебе, рыжие хозяйки старинных часов, и верные старухи, и ведьмы ж, в самом деле, что могут тебя хвостом наградить! Матерь Анархия, лишь бы без крупного рогатого скота обошлось, спасибо уж на всю… «не-жизнь» вперёд насмотрелся на лосей… Всяких. Больше не хочется. И вообще… болото местное, коли попадет на пути, он десятой дорогой обойдет — вдруг своих упырей повстречает… Хотя вряд ли, конечно, те, его кровушки поднапившись, ещё много лет проживут! Хотя, мож, то и обида в нём говорила — сам ведь знает, что характер у него не сахар, вот уж точно… Мало кто вытерпел бы. От мыслей, что сейчас где-нибудь раздастся булькающий звук, должно быть естественный в этой среде, Миха и сам булькнул лающе и несколько нервозно. А нервяк уже, б…ть, донимал не шуточный. А сиги, чай не бесконечные! А, впрочем, не время быть экономным… Плюнув на все он снова полез за пачкой перекочевавшей в карман… Хорошо, что и зажигалку он всегда с собой таскал, а то как пещерный человек какой тер бы палки-копалки, иль кремний искал… а всё одно ни х… я б не разжег! Хотя, возможно, и спалил б эту их полосу препятствий к е*еням дремучим, аж трескучим! Чё, там, с…ка, треснуло, а? Тут Горшок провернулся вокруг своей оси, бешено вращая глазами, однако никакую притаившуюся под кустом сучность не приметил, впрочем… По спине пробежал холодок. Это не значит, что он здесь один, а тварюжка в сем дивном краю дохляков не может быть, б…ть, невидимой! Тропки в этой чаще в ширину, дай матерь Анархия, были чуть меньше, чем его нога (сорок пятого размера, совсем не маленького для ноги, между прочим! Но не для тропки же, с…ка!). Вот теперь и получается, как дивно чудеса вращаются! В том-то и дело, что да ни х.я подобного! За все свои блуждания ничего фантасмагорического Горшку так и не встретилось! И нет, он не жаловался, а ну как вылезет какая-нить чупакабра, которой самое место в леску под Припятью… Но как-то странно для того света, понимаешь, да?! Стало быть придётся ему вечность-вечную шлындать в этой жалкой и поломанной пародии на Шервудский лес, где даже ходить и то приходилось криво, пытаясь не расставлять ступни, как он привык по своему косолапому обыкновению. О, как! Погодьте-ка… Миха, кажись, разгадал дьявольский план этого хитроумного замысла! Всё было призвано против него, и главная составляющая — это заставить Горшка страдать из-за таких вот мелочей, что в реальности ничем, с…ка, не ограничены! Вроде ж чухня вопрос, а всё одно, б…ть, неприятно и бесит, аж выворачивает! Прошелестев блёклой травой, которая робко залезала на сереющие ниточки протоптанных неизвестно кем дорог, Миша решил, что главное, пусть даже в нематериальном, б.я, лесу, это не останавливаться. Наверное, замысел он реально разгадал. Остановится, да тут же и сгниёт… В какой-то момент ему просто надоест бороздить одиноким ледоколом сумеречной тени в этом гиблом глухом краю, где казалось, что и неживых-то душ не сыщешь… Он уже почти был согласен на чупакабру или, что лучше водяного какого, чем бесконечно взирать на все эти до стылого ужаса безучастные заросли… Потому что, глядя на них, никакущими палками камыша грязного окраса, бессмысленно торчащими в неопознанную высь, Миша понимал, что ещё немного и он также станет всего лишь унылой частью этой странной, но ничуть не фантастичной картины гнетущей безнадеги и никчемности бытия. Не если, а когда он остановится, то замрёт как вкопанный в свободном от кустов и деревьев месте. Замрёт, да так и навсегда останется стоять. Порастёт мхом, руки превратятся в извилистые ветви, а пальцы в сучки… Ноги, если продолжить аналогию, в корни, уйдут глубоко в сухую землю, рот с глазами в дупла, волосы в крону… И всё! Был Мишка Горшенёв и не стало, б…ть! Тут Горшок, вылупив буркалы, аж крякнул от своей разыгравшейся фантазии и отлетевших куда-то не туда образов, что заполонили седую башку. После чего, хапнув с дуру воздуху не в то горло, повнимательнее пригляделся к окружающим его деревьям, силясь углядеть в них человеческие фигуры. Князь, б…ть, пророк хренов! Хоть прям щас задирай рукав и зырь на набитую по молодости-зелености татуху с эскизов этого лохматого чёрта. Заржав и представив себя в образе пня, Миха чуть не выкашлял лёгкие, надобность в которых уже, по сути, своё отгуляла. Странно, к слову, что первыми не они у него отказали… Курил-то он так, что любой паровоз обзавидовался б, а в сочетании с постоянной нагрузкой на «дыхалку» на концертах… В последние года петь и, правда, было тяжеловато. Приходилось Ренника тоже припахивать, иначе б уже не вывозил… Интересно, обломится ли тому теперь в одного Горшка с Князем песни орать? Или, по спине вновь пробежала противная дрожь, Андрей после его смерти как ни в чем не бывало вернется в группу?! Нет, в последнее верить как-то не хотелось. Как, в прочем, и первое. Миха вообще сам хотел петь свои песни, ну или чтоб какие-то молодые, но перспективные панк-рок команды выступали потом на фестивалях с трибьютами… Это да, этим они и сами занимались охотно. Цоя там память уважали, а с подачи чутка фанатевшего Князя, то и Хоя, которого сам Миша не то, чтоб не переварил… Скорее просто недолюбливал, Андрюха ведь им должен был восхищаться, Горшком, а не всякими там Клинскими! Тут Миша насупился и задумчиво посмотрел на побледневшую от времени татуировку… Вот смеху-то было, ежели бы он, вот так, не по-человечески врос в ствол дерева. Мысли Горшка скакали как йоги по раскалённым углям. Весёлого, если пораскинуть оставшимися мозгами (или чем он там счас мыслит?!), конечно, было не так уж и много. Особенно, если исходить из его сюрреалистичной теории, где все остальные деревья ровно такие же люди… души, как и он сам, что по какой-то доселе неизвестной причине остановились или сошли с тропинки, да так навечно тут и застыли. А Миха, вон, в начале своего похождения взял и ветку разломил. Что если это была чья-то рука?.. Всосав эфемерные, надуманные им сопли, Горшок хихикнул, чувствуя, как ветер колпак-таки срывает. «Ладно, » — подумал Миша и потёр собственную, наверняка, белеющую парусом одиноким посреди этой болотистой картины физиономию. Узнать же точно мешало отсутствие тут хоть каких-либо отражающих поверхностей… Не то, чтоб ему так улыбалось полюбоваться на свою мёртвую харю, но, чтоб вас всех, было любопытно! Порывшись получше в карманах, он вдруг с довольным хмыком извлек из штанов мобильник… Увы, тот пошёл сеткой тонких трещин — видимо, расколотил, когда падал… А с чего он вообще завалился?! Память натужно поскрипывая, как колеса у старой телеги сожранного волками деда, никак не желала разгоняться. Вроде Олю ждал он… Ну накатил слегонца коньяку… Ну… А чёрт. Вспомнил. С кислой рожей он уставился на испещрённый паутинкой разбитого стекла экран. А после… Взял и без особой надежды жмякнул кнопку «вкл…» Тот, мигнув и слегка задрожав, ожил. Горшок не понимающее воззрился на это обыкновенное, мать его Анархию, чудо. В голове отчего-то прокрутилась собственная собранная из неоконченного рассказика Князя песня… Звонок с того света, говорите?! Он хрипло рассмеялся, силясь рассмотреть на дисплее «шкалу». Той ожидаемо не оказалось, но он не спешил сдаваться, с трудом из-за раскрученного почти всмятку экрана, набирая намертво втесавшийся в память номер. И нет, вопреки канону собственной песни, вызывал он через диспетчера вовсе не брата. Ещё чего не хватало, чтоб Лёху из-за него кондратий хватил… Хотя и Андрюху тоже, признаться, было б жаль валить… Миша замер, готовый уже было нажать на «трубку», а потом плюнул и всё равно придавил раскрашивающийся экран, что явно был готов откинуться… Хотя куда им?! Оба на том свете. Против отсутствующей сети и всяких ожиданий в динамике послышались мерные гудки… А после приятный женский голос отозвался: — Бюро по связям с изначальным миром слушает. Ведущий специалист Марина, чем могу быть полезна? — Мариночка! — едва не захлебнулся слюнями в трубку Миха, от возбуждения едва не подпрыгнувшей на кочке, отчего земля вокруг него едва ли не начала как-то странно приминаться. Он и про цель своего бездумного совершенного в порыве звонка забыл. — Подскажите, где я?! — отчаянно вопросил он, забывая от переизбытка эмоций даже о матах, что вертелись на языке. — Минутку… Отслеживаю звонок… — в трубке послышался стук перебираемых кнопок, мда, такого у Данте точно не было! — Да… Вы, Михаил Юрьевич, в зале ожидания распределения, собранном по вашим собственным фантазиям и представлениям о переходе в иную форму бытия. Вам положено… Пока одно появление во сне у живого до дальнейшего решения вашей судьбы. Будете заказывать звонок? — Что.? — тупо моргнул Горшок, переваривая услышанное. — Какое распре… Когда?! Мои представления?! — он сдавленно охнул, вновь забывая в разговоре с неведомой связисткой (ведспецом — напомнил он себе… И тут бюрократия!) о вертящихся на языке матерных конструкциях. — Конечно, буду! — выпалил Миша, не думая уже. — Тогда соединяю… — С Андрюхой меня соедини, слышь, Мариночка! — тут же ухватился Горшок, которого уже начинало заносить от столь быстрого поворота коней. Прижав трубку к уху, так словно это было для него величайшее сокровище, он замер в ожидании, во всю распахнув бешено вращающиеся зенки… Ещё б! Его ж сейчас в сон закинут… Или как там дела делаются?! Миша неловко ущипнул себя за бок, чтоб потом повторить это действие при перебросе, надо же просмотреть, чем отличаются… Внезапный резкий толчок из казалось бы самих глубин трясины, заставил его, сгруппировавшись и проявив ранее не открытые в себе чудеса эквилибристики, перемахнуть на казавшуюся куда более зыбкой кусок почвы… Только вот от подобных резких движений и почти балетных, б…ть, прыжков казалось бы судорожно зажатый в запотевших от волнения пальцах телефон всё же выпал в болотную пучину. — С…ка! — прошептал он, оседая на корточки, чувствуя, как жгучее разочарование заставляет съеживаться кровяные тельца. А говорят мертвые не потеют! — Б…ть. Горшок тупо сидел и смотрел на столь бесхитростно и подло проглотившее его последнюю ниточку с миром живых болото. Кто бы сейчас не наблюдал сейчас за ним, он безусловно был доволен тем, какой эффект разорвавшегося снаряда произвела эта показанная во всей своей притягательной красе и тут же отобранная надежда. — Б…ть, — тихо шепчет, он сжимая виски руками. Злость на себя и на этот стремившийся растоптать его мир сжала тугим кольцом, которое, впрочем, чуть ослабло, стоило ему подумать… Ну и что б Миха, б…ть, тому сказал?! Выяснять отношения не хотелось до тошноты, а болтать о какой-то не значившей ничего чепухе… Только тешить себя, а Андрею, если тому не пофиг, только лишнее напоминание… Пусть отпустит его уже и дело с концом! Вот уж диво-дивное, как далеко заносило его в этой «не-жизни», что он аж до такого дошёл! Ещё немного побродит тут один как тень (а тень и есть, по сути-то, б…ть!) и мир уже будет готов встречать казавшегося ранее оксюмороном «думающего о чувствах других» Горшка! Он хрипло рассмеялся, вновь оглядев окружающий его пейзаж… Его собственные представления… М-м, неужели поздно нафантазировать себе блэк-джек и парочку развязных шлюх?! А, впрочем… Тут он качает упрямой головой. Совсем не этого ему хотелось здесь увидеть. А кого хотелось, увы, не достать… Потому и ладно, придется плавать с тем, с чем плавалось. Хоть и звучало паршиво. — Ну и где тут, б…ть, ваш пункт распределения?! — сурово оглядев местность, проговорил он, медленно поднимаясь и подбочениваясь. Видать ещё поискать, с…ка, надо! А, может, это и есть херов тест на терпимость! Как мол, кто себя в таких вот выбл*дских обстоятельствах поведет — туда, стало быть, ему потом и дорога. Не то, чтоб Мише хотелось поскорее оказаться, в уже распахнутом, наверняка, для него аду, но и этот унылый пейзаж, чертову тягучую трясину, казалось бы сотканную из собственных засасывающих нелицеприятных мыслей и топких сожалений, он видеть больше не желал! Так, чего оттягивать неизбежное, а?! И, протерев для верности морду лица ещё раз да так активно, что мизинцем чуть не проткнув себе глаз, Горшок медленно проговорил: — Ладно, хер с вами со всеми! Скатываться в бездну так хоть под музычку! — заявил он и, начав насвистывать бодрый мотив «Лесника», взял себя, наконец, в руки. Не распоследний же он трус, чтобы вот прям сейчас, вот так взять и просто сдаться! Какой бы он пример своим девчонкам подал? А что б о нём таком Андрюха подумал, увидь, что Миха не готов идти до конца, а встал бы как стреноженный, перед лицом дыхнувшей в потасканную харю смерти? Ничё хорошего, ё-моё! Надо чапать, вот так, раз-два-три, раз-два-три и по натоптанной! Только вперёд, даже если это «вперёд» уводит вбок. Главное, чтоб не на попятную. Делать это Горшок, конечно же, будет только из чувства собственного достоинства и бараньей упрямости, преследовавшей его от самого рождения до смерти… И как оказалось дальше. Вот уж спасибо, б.я, уважило мироздание! Хотя жаловаться ему грех. Если пораскинуть мозгами, да поднапрячь извилины, то всплывёт брюхом кверху столько воспоминаний, где без такого-то качества и шагу не ступить — затопчут! Стало быть, мироздание, действительно спасибо. Тем временем тропинка всё узилась и узилась, то ли на зло Горшку, то ли оттого, что сюда никто не захаживал, а завершал свой последний путь раньше, совершенно одеревянняя. Не, лучше уж добраться до грёбаного пункта распределения, чем так тут и остаться, зависнув как говно в проруби! И не на дно упасть и от поверхности воды не оторваться! А тут и вовсе души, обращенные в деревья, что только и могут стоять столбом да ныть, поскрипывая сучьями, на свою горькую судьбу! самые ж ненавистные ему вещи, е-моё! Потому он и, проявляя своё ослиное, мать Анархия, упрямство и продирался дальше, причем знать не ведая, что ему подкинет это таинственное и, б…ть, такое жестокое далёко! И х.й бы с ним, терять уже всё равно нечего! Здесь время гуляет по лезвию бритвы, балансируя где-то ровнёхонько посерединочке между былью и небылью, то есть время тут текло… Как-то да текло, только понять, как именно Михе было не под силу: сумрачное небо светлеть ни в какую не хотело. Может потому не хотело, что прошло не так уж и много этого странного материала, в каком была отмеряна каждому жизнь или уже не жизнь… А может из-за других причин, более очевидных и прозаических. Ещё бы! Тут ветки над головой перекрещивались как только были горазды! И так, и сяк, застя весь белый свет, если он тут был таковым. Могло ж быть такое, что тут царствовал вечный сумрак? Да, конечно! Чё б не могло. Для непроглядной ночи — он ещё разбирал дорогу и незамысловатые цвета болотной хмари… И вообще будь здесь ночь, но лунная и звездная — было б повеселее, да! Но в этом прокисшем киселе было совсем уж тоскливо. Дорожка наконец закончилась. Может быть к счастью, а может быть и к несчастью, но всё ж закончилась, и вышел-таки Горшок на полянку, с одной стороны которой виднелся бурелом, а со всех остальных стеной стоял лес. Просветы меж деревьями были чернее чёрного, тут, кажется, лес прибавлял в своей густоте. В жизни он такого не видел! Стволы всех приснопамятных пятидесяти оттенков б…ть серого, дак ещё непонятные, болотистые насыпи-кочки. Занимательно. Это говоря прилично и без лишних эпитетов. Хотя какая теперь ему тапочка?! «Только белая!» — мигнуло и захохотало в его даже теперь, наверное, не мозгу. Всё одно насквернословил Миша на пару жизней вперёд хватит, чтоб след остался… А потому не видать ему райских кущ, ну и хрен с ними! Всё равно белое ему не к лицу! Странно, но успокаивать себя выходило не очень. Может, оттого что раньше ему как-то не доводилось таким занимать? Всё больше другие уши рядом находились… Чтоб в них негатив и тревоги слить, а дальше уже чуть подуспокоившимся пойти. А сейчас… Ни души тут, по крайней мере, из тех, что ещё способны на общение! Не ясеню ж в самом деле свои тревоги счас изрекать?! Если, конечно, это вообще именно он тут стоит, а не какая другая порода деревьев, не похожая на известные ему: дубы-колдуны, шепчущую осину, стройную берёзку да хвойную лиственницу аль ель… которую, разве что, тролль не гнёт! И где вообще этот их, кошками дранный пункт распределения?! Когда уже кончится, наконец, вся эта местность, не отличающаяся, судя по сему, разнообразием ландшафтов?! Ну, в том смысле, что сквозь засушливый лес Миха уже прошёл, будут ли дальше ещё болотистые поляны, переходящие в бесконечные топи? И чё с этим делать вообще, а елки-моталки?! Для чего он появился на том свете, только что выпрыгнув из одного цветущего и воняющего болотца, чтоб спустя немного времени вот уже скакать по другому? А там ведь, с…ка, и третье недалеко! Покосив на штаны осуждающим взглядом, немного ссутулившись, Горшок присвистнул и, сосборив ткань пальцами, подтянул штаны, обнажив полосы белой кожи, отдающей мертвецкой синевой. «О, как!» — подумал он, тупо залипнув на это отталкивающее и лишний раз подтверждающие его нынешнее интересное состояние зрелище. Благородный оттенок, почти как цвет бедра испуганной водяной нимфы, иль русалки какой — только вот это цвет ляжки взбешённого Мишки. Экая красотища, неужто он весь окрасился в столь аристократичный оттенок?! Вот теперь Горшок точно самый что ни на есть вампир, коль кого из вурдалачьей аль просто нечестивой братии тут встретит, то прикинется своим и, может, не тронут, а возьмут к себе… обитать. Мёртвого-то анархиста?! Эх, где ж там ходит-бродит и бессовестно задерживается по его душу, гибнущую от леденящей и без того холодную кровь скуки этого болотца, ослепший старый маг, а?! Хотя… Чего он опять нытье разводит?! Не порядок! Тем паче… А что? Тут вполне недурно: жрать не хочется, усталость и ломота в спине не донимает, как было при жизни… Только бы вот сигареты вечными оказались. Со вкусом табака расставаться ни в какую не хотелось, хоть и дурманить уже нечего, но ведь как жаль будет терять этакую тоненькую ниточку, хоть как-то связывающая его с тем, другим миром, что больше уже не его. А ежели и папироски кончатся, то так можно спустя безумно долгое время решить, что ничего ДО не было, а есть только вот это вот неопределённое ПОСЛЕ, которое и не его вовсе, б…ть! Не успев раскочегариться так, чтоб подкопчённый дымок повалил сквозь уши, Миха подскочил на месте, будто бы намереваясь не сбежать — улететь! А всё потому, что одна из листовых насыпей нечленораздельно затарахтела и начала подыматься над уровнем поляны. Забористо выматерившись, Горшок попятился, но далеко, к сожалению, не ушёл ибо, наткнувшись на шершавый, как крупнозернистый наждак ствол дерева, резво ощутил ледяными ладонями эту надтреснутую текстуру, а пятками зацепился за выступающие над землёй корни. — Ты чё, б.я, такое?! — возопил Миха не своим голосом, комично споткнувшись и чуть не присев на днище, как заниженная Приора на лежачего полицейского. Всё. Вот мозг и поплавился походу в своих агонизирующих конвульсиях. Доигрался, Михаил Юрьевич! Довыёживался со своим «я ж панк — мне пох*й»! Голос дал петуха, почти как пистолет осечку, стал в мгновения ока высоким и скрипучим, вот бы щас водочкой смазать да пивом шлифануть, чтоб сладостно заголосить раненным медведем как не воином-то?! Вот же Мариночка со своим собирательным образом места в ожидании распределения! — Горшок… — пророкотало нечто, шелестя сухой и запревшей листвой, что походу была цельной шкурой аль рясой поросшей мхом и лишайником. — Помоги мне, мужик, выбраться! — прибавило нечто, показывая, что завязло в болотине либо просто запуталось в корнях. Матерь Анархия! Ну почему всё нельзя списать на белочку или чудесную синьку, которая всегда приходила на помощь в таких ситуёвинах, когда становилось понятно, что усё, девочки и мальчики, нормальной сказочке конец, а сейчас начинается лютая х*йня, послушав которую каждому п…ц! С другой стороны… Тут Горшенев словил нехилое такое ощущение, будто где-то он подобную чухневину уже слышал… А да, б.я, точно! Вспомнил. Он заржал. Стало быть, Леший-какой сейчас перед ним… Ну или это его представления таким его нарисовали. Но помочь-то всё одно нужно, что ль, Горшку сложно?! Можно пытаться, конечно, и сбежать, пока страхоевина в ловушке, но… Разве не о том они с Андрюхой пели, что не тех надобно бояться, чей страшен лик, а кто под милый образ чудовищно замаскировался с уродливой душой. Впрочем, б…ть, хера рассуждать! Бояться вообще не надо! Он че не панк что ли?! И Миха решительно протянул этому нечту увесистую палку… Тот трескуче рассмеялся, глядя на его попытку, и поднялся сам. — Давно я тебя ждал, — раздался из-под «шкуры» голос напоминающий настырный шорох слезающих крон, которые трепал проказник ветер. — Каждый раз, когда ты подступал к краю, мы готовы были тебя, Миша, принять. А ты всё никак и никак… Рано тебе было, да и рано осталось, — фигура оказалась коренастая, приземистая, с узловатой палкой-посохом в сухой желтоватой и жилистой ладони. «Харон!» — подумал Миха только сейчас заметив, что стоит с приоткрытым ртом. Рот пришлось захлопнуть. Ибо залетит ещё какая муха, которая маленькая птичка. Б…ть! Чё за чухня в голову-то лезет! Ждали его, как же! А потом мелькнуло: «Ну хоть где-то!» — Дедушка Леший я, Миша, разве видишь ты тут Стикс? — и впрямь, вод подземной реки для перевоза мёртвых душ не наблюдалось, равно как и характерного звука, что сопутствовал всем быстротечным рекам. — Ты мысли читать умеешь?! — вскричал Горшок, начиная беситься. Ещё б не беситься! Его мысли — последнее, что у него тут можно сказать осталось, а все норовят подглянуть. Ещё и представляются сказочным существом. Знакомым таким, вот где мать Анархия разгулялась! Лицо у этого Лешего было широким, с небольшими мутноватыми глазами, тонким ртом и поросшее бородой и волосами мышиного цвета едва не до колен, а то и ниже. Как такое существо при малейшем движении не скрипело, Миха решительно не догадывался. Дедок этот на доброго, как он назвался, дедушку не походил от слова совсем, это был самый настоящий дед, старик, развалюха етит его за ногу, б…ть!.. Остальную непечатную матерщину Горшок выбросил из головы на растерзание ветра, чтоб не оказалась услышана Лешим, вашу ж Машу. — Ты что ж думаешь? Первый тут такой… Одарённый? — дедушка расплылся в ухмылке, исказившей несимметричное от старости лицо, а глаза инфернально блеснули. — С повреждённой головой?.. — Попрошу! — мобилизовался Миха, воинственно шагнув вперёд и даже не сдувшись под пронзительным взглядом дедка. — Камнем мне по ней не прилетало ё-моё! Если я помер, это не значит, что всё позабывал, папаня, и отупел! — И всё-таки, — ничуть не смутился Леший, — скончался ты скоропостижно, не своей предначертанной смертью, — от этого откровения захотелось всё-таки присесть… Да хоть на тот же пенёчек… Ах, да пенёчек, нет уж, спасибо, постоит! А ведь не просто так Михе казалось, что поборолся бы он, ещё как поборолся. Был ещё порох в пороховницах, да только он весь спалил так неосмотрительно и глупо. — И… Я у вас тут, — обвёл рукой безрадостный пейзаж, — по статье самоубийцы прохожу? — всё вполне логично. Наркоту сам себе вкалывал, бухло в глотку тоже сознательно заливал, никто его не убивал и виноват он, получается, исключительно сам. Только сам и никто больше. Во рту и на душе, б…ть, от озвученного, наконец-таки, чистосердечного становится горько. Хотелось жить. А жизни его не хотелось. Какая ирония. Миха опустил голову, всё понимая и принимая. — Самоубийцам путь в рай заказан. Так вот каким будет моё распределение? Значит в ад, дедушка Леший? — на этих его словах существо переставляя похожие на два ствола ноги шагнуло к нему, помогая себе тяжёлым посохом, ведь каждый шаг, должно быть, давался этой дряхлой сущности с трудом, который, Горшок, что тоже возможно, сам себе и надумал. — А ты хочешь в ад? Думаешь, там твоё место? — взгляд же у мистичного существа (первого повстречавшегося ему тут! Целиком, имел он ввиду, приятный голос Мариночки — не в счёт!) был живым, умным и прихитрённым. — Чё за вопросы с подковыркой? — тут же нахмурился Миша, вышедший ближе к центру поляны, чтоб оказаться с необычным своим собеседником лицом к лицу. — Я щас вот сп*здну, что в рай хочу. Учтёте? Все кармические очки пересчитаете? Дадите шанс на вечное блаженство? — разошёлся он, свирепо обламывая стрелы взгляда о спокойное и сосредоточенное лицо Лешего. — Да ну? — наигранно удивился дед и приподнял посох, видать, чтоб им стукнуть о земь. — Так тому и бы… — Нет-нет, стопэ! — взяв высокую ноту, взвизгнул Миха, выставляя руки вперёд на манер того, будто он собирается прикрываться ими от каких-то страшнючих заклятий Лешего (или кто этот дед там на самом деле, а не в его угашенной фантазии?!), если тот своей палкой-копалкой решит его… Что? Умертвить, б.я?! — Не надо в рай, ё-моё! — почти взмолился он, и Леший расслабленно опустил палку, судя по лукавой роже, чего-то подобного и ожидая. — Перехотел что ль, в рай-то? Думаешь, не понравится? — взгляд дедка смеялся, а кустистые брови бросали тень на глаза, обременённые многовековым знанием. — Так ты, Мишенька, и не узнаешь, коли не попробуешь. — Чё вот ты, ё-моё? Это ж не тур концертный, чтоб колесить между адом и раем да селиться то тут, то там… Как в гостинице оценивать приём, б.я! — тут Миху приперло возмущение за обе эти серьезные (ой, мама Анархия, не могу!) организации, пусть спасибо ему скажут! — На твоей стороне истина, — согласился Леший, подходя к Горшку так близко, что тот мог во всех деталях рассмотреть пигментные пятна на старческой коже да пугающе перламутровый цвет мутноватых (подслеповатых, что ль?) глаз. — Что же делать нам тогда? Раз ни туда, ни сюда тебе, а, Миша Горшок? — В ад давай, — махнул рукой Миха и чуть нервно потрепал себя по волосам. Рано или поздно это должно было случиться, так пусть уж лучше рано. Чего тянуть-то кота за коки, б.я?! — Я б так и сделал, непременно, поверь, но… — дедок внаглую завис, выжидая многозначительную паузу, наблюдая за ним из-под кустистых бровей. — Но?! — рявкнул Горшок, не собираясь выслушивать этот бред сумасшедшего старого маразматика. Уж он-то помнил, что «всё что до до слова «но» — лошадиное говно» или какое уж оно там… — Но, — терпеливо повторил Леший. — Так уж вышло, что личность ты непростая, — «А золотая б…ть!», — Странные вы существа, люди… Вот ты умер, а тебя ещё держат на земле. И держат тысячи… Нельзя тебе в ад, Горшок, — сурово обронил дед и поднял посох. — Нельзя, по кирпичику ад разложат, чтоб тебя куда надобно забельшить, сами костьми полягут, а тебя на вечные муки в геене огненной не оставят, а посему и дорога туда тебе… Ни в ад, ни в рай! — тут и опомниться от слов таких Миша не успел, как тяжеленный посох-костыль неслабо тюкнул его прямо в лоб, будто там у него находился тумблер выключателя. Перед глазами тут же расплескалась темнота без видений и мыслей, и чернота эта сулила неопределённость и незавершённость, бравших след из минувшей жизни.

***

Бывали в жизни Горшка разной степени паршивости пробуждения. С перепою аль… Ну, в основном паршивыми они были только с похмелья и с чего покрепче, когда ни жрамши, ни срамши приходилось отдирать себя с кровати (И хорошо, если с кровати, а не с пола, например. Чего греха таить, бывало и такое в его оставшейся теперь за бортом жизни!), и нестись на репетицию или какое другое мероприятие в малоприятной ему компании, с которой, окромя набившей оскомину деловой и технической темы, ему даже не о чем было особо поговорить после ухода одного сказочника херова, б…ть. Ах да, и к чему бы это он вспомнил про пробуждения? А вот с того, с*ка, что сейчас пробуждение (если его можно таковым теперь назвать в не-жизни-то!) было на порядок, а то и на десяток дохлых кошек хуже, чем с любого перепою. Во рту будто кошки нассали, а в глазах разверзлись пески пустыни Сахары. Или Гоби, мало ль на этой планете разных мест засушливых да безжизненных почти! В общем, от испытываемых ощущений хотелось сдох… Тут Горшок попридержал свои хотелки. Желания, они ж б…ть, поимели тут в не-жизни его тенденцию сбываться. Себя он обнаружил распластавшимся формой морской звезды на каменистой поверхности. Ну то бишь ассоциативный ряд продолжался не только и не столько формой, но и содержанием. Он где-то там был, чем пучина морская хуже, и вот оказался выброшен из привычной, пилять, среды обитания на какие-то там скалы. Спасибо, хоть вроде травм никаких не наблюдалось… Хотя какие уж они ему, Мёртвому ни дать ни взять Анархисту, б.ть! В доказательство его «не-жизни» крупные булыжники, устилавшие всю видимую поверхность, сливались своей температурой с ледяным телом. Надо вставать. Опять что-то делать, куда-то идти. Б…ть! Застонав, Горшок попытался восстать, жаль не из мёртвых, но восстать, да что уж там, хотя бы встать ему удалось только с попытки третьей, да и то, только потому, что упрямство взяло верх. Сначала он перевалился, как тюк с сеном, на пузо, и только потом продолжил свои бесплодные, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова, попытки. Е*учий дед! Миха взвыл и встал на четвереньки, причем колени и локти разъезжались, будто не на камнях он стоял, а на илистом дне пруда. Уткнувшись было носом, как напрудивший на дорогущий паркет и не понимающий за что на него орут щенок, Горшок, устыдившись всплывшей откуда-то аналогии, резво поднял лицо навстречу неизвестности… И тут же понял, что пейзаж-то поменялся. Нет, виды не стали радостнее, живительным и тёплым ветерком не повеяло, наоборот, откуда-то пахнуло промозглой сыростью и плесневелым запашком прелого пещерного воздуха. Пещерного, б…ть?! От снизошедших откровений и обрушившихся перспектив оказаться где-то… Не в каменном, ё-моё, веке, но где-то близко, пришлось в срочном порядке продирать глаза и, захлёбываясь слюнями, что потекли в невиданных доселе количествах, рассматривать бездонную дырку в природной стене, что и не дырка вовсе, а вход в самую настоящую (насколько всё окружающее вообще можно считать настоящим), пещеру. Ну просто ох…ть — не встать! Шатко поднявшись на ноги, Горшок, качаясь из стороны в сторону, как новорождённый жеребёнок (что ж это за бесконечный зверинец-то, с…ка б.я, притаился в его ассоциативном ряду?! Перемкнуло пред лицом не-жизни, что ль?!); придерживаясь всего, что, по его мнению, помогло бы удержаться в плоскости переходящей процентов эдак …дцать в вертикальную, смог приковылять поближе, чтоб различить края темнеющего впереди входа, ведущего не в саму преисподню ж, как он надеялся! Рваные, острые камни, очерчивающие отверстие, не херовенько напоминали пасть эдакого лавкрафтовского Кракена… Некстати подумалось, что, б…ть, там, наверное, был клюв.! А, впрочем, неважно, с*ка! Щас важно то, что тащиться (а в его паршивом случае никак иначе) Михе надо было именно сюда, и без всяких там былинных присказок. Ибо больше некуда — не видно иного броду, иль ходу… Один лишь путь впереди, и тот без света фона-аря! А вспомнить те присказки нехитро было. Атмосфера, с…ка, располагала! Ну там, направо пойдёшь и «тэ дэ, и тэ пэ». Смерть он уж точно не сыщет уже, та нашла его быстрее. Да и было там чё искать?! Для чего?! Поругаться, права покачать, что, мол, рано забрала?! Так, вроде ж, и нечего предъявлять — выяснили уже, сам виновен вполне… Горшок, должно быть, уже примелькался даме в чёрном балахоне и с остро наточенной косой… Или не даме, ну что тут сексизм разводить?! А мож и балахона, как такового нет и косы — всё враки! Ему-то откуда знать, он же не помнит шиша! Хотя, по-любому, ведь на учёте стоял, как особо рьяно пытающийся очутиться… Тут, получается? Да хрена с два! В объятьях вечного сна Миха жаждал очутиться, чтоб стать, если не королём шутов, так хотя бы растворить свой исстрадавшийся разум, как в водке ключевую воду! Отчего ж теперь, с*ка, так томко и паршиво?! «Отчего ж, друг ты мой, не весел, буйну голову повесил, а?!» Собрав яйца в кулак вместе с остатками силы воли, Горшок опёрся об особо устойчивую глыбу. Поскрежетав ногтями о твёрдую холодность, перекатив во рту вкус этого не зловония, но воздуха явно не свежего; Миша без лишних мыслей шагнул вперёд навстречу темноте и сырости. Вообще-то говоря, он боялся верхотуры, а вот темноты… Как-то не доводилось. Во потехи б было, пужаться петь страшные истории во мраке концертном, ха! Да они ж, наоборот, всё делали, чтоб помочь людям страхи свои перемолоть, передавить, посмеяться над теми… Дерзкая улыбка в лицо опасности! Это так… Не безрассудно, нет… Но раньше казалось отличным способом борьбы с прикроватными и не только монстрами. Тёмнота — друг молодё… А ет его с какой оперы унесло?! А, впрочем, хрен с ним. Главное, что это раньше казалось, во тьме ну точно ничего нет, та-ак враки одни, чтоб детишек пугать! А сейчас приоритеты несколько сместились… Может быть, темнотища эта непроглядная встретит Мишу Горшенева, известного любителя страшных историй одного на голову в детстве, видать, не раз ушибленного сказочника, ещё какой хероборой сверхъестественной, с…ка, б.я! А что?! Он, понимаешь ли, не удивился б… За что боролся — на то и напоролся, так видать! Но что проку толковать об этом?! Чем поможет эта лирика инфантильная? Надо идти, может и дойдёт куда надобно (а куда надо-то, б…ть?! В отстойник для не прошедших фейс-контроль в нижний и верхние клубы?!), если уж Леший, пердун старый, чего не напи*дел. А если и напи… Солгал окаянный, то не сдобровать и преисподней! Книгу отзывов и предложений этой богаде… ладно-ладно! канцелярии небесной аль подземной отыщет и накатает туда отнюдь не хвалебную простыню! Что это за черти и демонюги такие неправильные, и после смерти готовы головы честным людям морочить! Для какой такой цели?! Ежели уже всё с его душой ясно! Бесят-то как! У-у, б.я! Кажется, последнее (в его ситуации лучше начать применять термин крайнее, мля, от греха!) умозаключение приобрело объёмную словесную форму и прорвалось наружу — ведь не может же мысль распустить такое зычное эхо?.. Глаза пришлось по инерции ненадолго зажмурить, чтоб дать им немного времени адаптироваться к поменявшемуся освещению. Не то что бы снаружи светило солнышко и пели соловьи с цикадами, но там хотя бы было относительно тусклое освещение (Хер знает отчего, от какой звезды, но точно не от Солнца, про которое пел Цой… мож светильники, как у Варды в Амане), а тут и его нет от слова них*я! Проморгавшись и сообразив, что чёрная пелена, которая вообще подозрительно быстро схлопнулась буквально за спиной, как какой-то особо глубокий омут с каким-нибудь коварным подводным течением, Миха обернулся, надеясь лицезреть выход, но… Ничего больше он за собой не увидел. Видать — пришло тут откуда-то странное понимание — пункт этот распределительный закрыл для него свои врата и обратного пути не было. Захотел бы убежать в «полюбившийся» горячо (ага, щас!) лес и накостылять Лешему за базар — не смог бы. «Всё познаётся в сравнении, » — философски подраскинул мозгами Горшок, пока крутился, как заведённый, пытаясь нащупать стену и приблизительный ландшафт… ну или, б…ть, свод гребаной пещеры. Он не спелеолог хренов, чтоб в них сечь, понимаешь ль! Помахав крыльями (лаптями то бишь своими загребущими, а не внезапно отросшими этими самыми как у орла какого, б…ть!), Миха всё ж-таки почувствовал опору. Отлично. Орать бесполезно, никто не услышит. «Не можешь срать — не мучай жопу, » — просто порешал для себя Горшок, а потому сохранил стоическое молчание, философски подумав, что это всё испытания они ж, поди, для чего-то большего предначертаны… Воть тебе, бабушка, не Юрьев день, а детерминизм в его самом что ни на есть обыденном применении! Учение о всепричинности бытия, хе! Впрочем, последнее его, если не обрадует, так точно будет знаменовать окончание этого беспросветного п…ца, который пока, мало того, не оканчивался, так уверенно набирал обороты, как разогревающийся двигатель на ржавой… А впрочем, похрен, на чём! Дав себе передышку в несколько минут, он наконец-таки двинулся навстречу своей судьбе, в которую Миха, вроде как, верил. Ну или хотел верить, вот Андрюха же верил, значит и ему надо, а то что ж теперь совсем что ль без веры жить?! Даже без такой наивной и глупой — в судьбу. Фатализмом многие известные деятели и литературные персонажи грешили, между прочим. Чтобы бесстрашно (ну почти) продираться вперёд навстречу неизвестности, пришлось напрягать все органы чувств, которые, как оказалось, не атрофировались. Запахи — вон, ощущались совсем недурно, как и царящая вокруг прохлада. Только тут дело уже в другом. Прохлада царила, но на него никак не влияла, Мише, если так можно выразиться, на окружающие погодные и климатические условия было по цвету фиолетово, по температуре в градусах ни горячо, ни холодно, а в анатомическом плане ему было вообще всё пох*ю. Прохлада и прохлада, ему теперь здесь светит вечная прохлада и такая же вечная холодная ночь со светом неизменных прожорливых звёзд. Хотя откуда этим небесным светилам взяться в этой пещере-то?! Никак, расшалилась фантазия у вас, Михаил Юрьевич?! Чёт её в не-жизни конкретно так прёт, вот б и там на Земле также раздухаряло-то! Собственный хриплый смех гулким эхом, отразившийся от, видать, всё ж высоких сводов, едва до чертиков не напугал его! Ха! А глаза-то к темноте (зажигалка, жегшая карман береглась для закуривания, а то кончится газ вперёд сиг, и куды ему, а?!) тоже постепенно привыкают, и Миха осваивается, прямо, как хамелеон! Вот и шкура цвет сменила, и он совсем, как взаправдашняя холоднокровная змеюка, приспособился к бугристой поверхности под ногами и окружающей холодине. Легче было от того, что всё время своей дороги Горшок держался стеночки, а потому не чувствовал себя болтающимся в невесомости говном. Постепенно в поле зрения стали вырисовываться очень «разнообразные» виды, какие, должно быть, можно было лицезреть в любой пещере, и для этого она не обязана была быть какой-нибудь, прям зашибись какой, мистической. В любую загляни, а всё ж одно будет: камни, камни, дыра в стене, камни… Сталакти… А н-нет, тут не повезло! Нема сталактитов красивущих… А, впрочем, не хватало ещё ему, чтоб те Горшку по макушке бедовой съездили… Та, может, и мёртвая, но всё равно неприятно! Погодите, б.я! Приникнув всем телом к стене, приложив к ней ухо и смутно припомнив, что где-то в фильмах (а где он видел, чтоб в художественном кино правду, неприукрашенную до безобразия, показывали, а?!) люди шастали по тоннелям со стетоскопом, уж хрен его знает с медицинским, аль есть специальный пещерный; Мише же, ясен пень, приходилось полагаться только на свой слух, ограниченный лишь этой скудной душонкой, чьи возможности явно уступали специальным инструментам. Но, слух-то, родименький, не подводит! Где-то из-за поворота повеяло ветерком, а Горшок себя обматерил с ног до головы, даже по лбу ладонью хлопнул и трясущимися от возбуждения руками полез в карман за треклятыми спичками! Вот он… Лось! Тупорылый к тому ж, в отличие от некоторых, б…ть! Это ж у него на все случаи припасы имелись — и зажигалка и старые-добрые, как грится… Сиги быстрее кончатся — чего экономить-то?! Забыл про них совсем, вот ж башка дурная стала, и ведь не пьяная ни грамма даж, б.я! Чиркнув, серная головка зашипела, облизала наждачную поверхность и охотно зажглась, только вот не приветливым рыжим огоньком, а инфернально-голубым, даже синеватым, холодным пламенем. Облизав сухие губы, Горшок во все глаза уставился на диво-дивное, чудо-чудное, и как ребёнок поднёс вторую ладонь к огню, ощущая холодок, который нарастал по мере приближения пальцев, и стихал, соответственно, при отдалении. В груди разрослась пропасть и стало почти до нестерпимого больно. Не приметил он этого по болотам блуждая… Там ведь и цель была другая — быстрее затянуться, а не как мальчонка какой огоньки разглядывать, а оно… вот те как! Почти забывшись в этой боли, Миша чуть не проворонил, как почудившийся ему ветерок, колыхнул язык пламени. Спичка медленно, но верно обугливалась, отчего ещё немного и мертвенное пламя коснулось бы пальцев, но Горшок спохватился раньше, чем это произошло… и замерев, как ледяная скульптура в зимнем парке, прикрыл спичку второй рукой, чтоб устранить все преграды и всё ж-таки выяснить, куда ему чапать. Благодаря нехитрым (по старым меркам, а не нынешним, вестимо) действиям удаётся немного лучше осмотреться. Хоть и бегло, но взгляд скачет по полу, по булыжникам в неисчисляемом количестве, по стенам… По стенам. Горшок прикрыл глаза на секунду, а потом распахнул их кровожадно мерцающими. Стены были испещрены множеством надписей, среди которых можно было рассмотреть одну повторяющуюся с завидной частотой: «Помним, любим, скорбим…». Тут Миша попятился… если бы сердце у него ещё билось, то сейчас бы оно без спросу просто вышло б нах*й из груди, не в силах больше этого издевательства переносить. Он живо (для мёртвого-то!) ломанулся в ту сторону, которую ему указало пламя, подальше от коварных надписей, что бередили до самых глубин души… В носу гадко щипало, но глаза остались сухи, а кожа не стала ни на градус теплее. Выронив спичку и вновь ощутив, как прожорливая темень смыкается кольцом, окружая со всех сторон, Миша поскользнулся, едва не разложившись посерёд тоннеля, но удержал равновесие, впечатавшись всей своей немалой тушей в стену. Оттолкнувшись от неё руками, оглядываясь и безумно вращая глазами и шеей, почти как сова на все триста шестьдесят градусов, будто за ним гнался выводок молоденьких чертей или упыриха верхом на свинье; Горшок дал по газам, игнорируя все правила безопасности им когда-либо услышанные… и благополучно им же посланные на х.й! Откуда-то сверху послышался звук капели. Зловещий, тоненький и размеренный такой, но на это уже было всё откровенно покласть, ибо не осталось внутри него более ни малейшего желания познавать флору и, уж тем паче, фауну этого злое…чего склепа! Только беспробудное желание вырваться скорее из этого мира теней, где он один… как перст. Вот ведь что чувствовал тот дедок из песни про проклятый старый дом! Хоть бы путники какие, гады к нему заглянули на спичечный уголёк! Накаркал же, с…ка! Ах, Андрюха, чтоб тебе там, с…ка добрая, икалось за такую богатую, б…ть, фантазию! Из-за того, что большую часть своей пробежки Миша провёл с головой вывернутой назад, наверное, опасаясь, что эти треклятые надписи поглотят его рассудок (и так находящийся в шатком равновесии между прочим! Скажите, а часто ль вы видите «Помним, любим, скорбим» в собственную, с…ка, честь?!); оттого и не заметил совсем, как выбежал куда-то. С десяток метров по инерции он пропахал собой рыхлое пространство, а потом вдруг до Горшка дошло очевидное-невероятное, б…ть, что отвратного душка-то нема. Никакого душка нема, один лишь только нейтральный запах них*я. Кто бы сказал, что так пахнет радость, моментом затопившая — не поверил бы! Привёл бы в пример запах пива! Вот то да, то реально запах счастья! Очутившись в новом незнакомом (Да тут всё незнакомое и новое, б…ть! Умираем только раз, как бы… Если только не правы были те, кто верили в перерождения души, хе-хе! Тогда — да, отстегивающаяся с каждым разом память, та могла ввести в заблуждение!) месте, не дав себе опомниться, вот прям так слёту, дикий, должно быть даже обезумевший с перепугу (да не с перепою, ё*аный в рот!) взгляд Михи вдруг зацепился за удаляющийся за поворот, куда-то весьма спешащий и чересчур знакомый, пусть и не лично, силуэт. «Сид Вишес! Мать честная!» — подумалось ему, и в ту же секунду Горшок позабыл, что он навсегда почти сорокалетний (а выглядящий и вовсе на полтинник, как не прискорбно это оглашать) седой дядька. Потому как в душе ему всё те же семнадцать! Он прямо как Питер Пэн, живущий в своей собственной Нетландии. А, б…ть, насколько тогда Князя можно сравнить с Динь-динь?.. Ай-й б…ть! А Лось тогда у нас кто.? Капитан Крюк?! Не, нахрен, не дотягивает! И не став дальше развивать эти бредни, Миха опрометью побежал за своим кумиром, определившим не только стиль, а вообще не всё, но крайне многое в его жизни, почти как двадцатипятилетний. В душе-то ему могло быть хоть шесть, но на душе далеко не убежишь, понимаешь, да?! Чего он ожидал меньше всего, так этого того, что притормозивший так, что Миха чуть о него не разбился как Титаник о айсберг, Сид глянет на Горшка как-то непонимающе. Не заметить же летящего на крыльях ночи Мишу было тяжеловато, даром, что от него пыль не летела в разные стороны, но волосы на ветру развивались зачётно, почти как у сумасше… Злобного гения! — Ху а ю?! — вопрошает тот, а Миха замирает, мысленно чертыхаясь: «Вот те пох.ю! И тут, б…ть, языковой барьер подвел, с…ка б…я!» — Ай… аэм… — судорожно сглатывая разбегающиеся слова, начал было он, как вдруг из ниоткуда на Сида налетела все-такая же угашенная и ярко выкрашенная Нэнси, и тот, вяло кивнув растерянно показавшему ему козу Михе, удалился с любимой в закат, оставив Горшка в прострации постигать безграничные просторы нирваны. Нирваны… Вот ведь б…я! Удавиться можно! Присвистнул Миша, а потом, чуть ли не пританцовывая на месте, обвёл пространство хищным взглядом буйнопомешанного. Если он тут и Сида встретил, значит, есть и другие… Те кто и по-инглишу шпрехать могут, а значит он найдет их и заставит себя выучить, чтоб потом во все оружии Вишеса подловить! Только б найти ещё кого… Это «тут» являло собой что-то наподобие парка-сада в окружении самобытной дикой природы. Тут и там встречались грушёвые и яблочные деревья, что попирали собой пустого цвета небо, что, вроде как меняло свои оттенки с разных ракурсов, под ногами же хрустела сочная травка и грунтовка, ведущая по прямой. Сид и Нэнси удалились в сторону странноватой беседки выполненной в византийском стиле с вот этими всякими массивными капителями, венчающими пилястры, но всё какое-то… Никакое, демонстрирующее былое величие припылённое многими столетиями, чуть покосившееся и надтреснутое, но никак не нынешнее. Для полной «красоты» экспозиции не хватало аллеи славы или зала картинной галереи, чтоб продемонстрировать вновь прибывшему сюда всё своё культурное наследие многих и многих людей, что очутились здесь до и окажутся после Миши… Покосив по сторонам, Миха додумался наконец-то вновь поглядеть назад. Поглядеть и нихрена не увидеть, пещера вообще исчезла, позади высилась только гора и камень, поросший голубоватым мхом, который, кажется, малость шевелился. Б…ть! Чего только не примерещится на больную голову! Прав Леший, походу реально мозгом повредился, видать, когда упал лбом о пол… Ну вот, с…ка, вспомнилось! А жаль, мозги в черепушке и раньше бултыхались, кажется, оторванные от спинного мозга, в результате чего столь важные элементы нервной системы фурычили отдельно друг от друга. Но уж и ладно бы с тем, пещеры нет, так и пути обратно тоже! Хотя… Да и нужен ли он?! Решив, что не нужен, Горшок шмыгнул носом, прикидывая куда бы отправиться… себя пасти. А направить неугомонные ноги было куда, с таким-то простором для выбора! Было до безобразия интересно, кого ещё он сможет встретить в этом странном месте, в реальность которого Миша никогда не верил да и сейчас не брался б с уверенностью утверждать, что всё это не происходит исключительно в его стукнутой голове. А, впрочем, кто сказал, что от этого происходящее станет менее реальным?! Что есть только одна форма жизни, что их сознание не ограничено, безнадежно зашоренно и вообще… Разве не к выходу за грань обыденного мышления, попрание стандартов он всегда стремился?! Так какая же это тогда свобода, если он сейчас уверится, что всё происходящее — дикий бред агонизирующего мозга, лишь потому что так сказали другие?! Много ль они понимают, а, как оказалось?! Забавно, что мыслеобразы Горшка были взяты сплошь из византийской архитектуры, хотя, архитектура какой эпохи могла бы сравниться с той?.. На его вкус слишком пафосно и помпезно до блевоты, но, а как ещё на том свете обставлять-то пространство? Придя к выводу, что аскетизм здесь не смотрелся бы, Горшок хмыкнул и направился прямо по саду, по грунтовке с коричневым и серым гравием. А фонтаны тут прилагаются? Ну, наподобии тех, что на ВДНХ? А чем не пережиток ренессанса основанного на византийской, а до неё римской и греческой моде?.. И не пропихнул ли его случаем дедушка Леший своей палкой в какой-нибудь… однозвездочный рай?! А что?! На преисподнюю точно не похоже… Вполне себе… Ничего. Только херувимов не наблюдается, но зато в комплекте Сид и Нэнси — чем не ангелы-панка?! «Это че, получается, — ухмыльнулся он. — Изолированный бокс для панков?! А че тогда тут обстановка такая не в тему?!» Не, что-то тут было нечисто, не плясало такое объяснение от слова совсем. Уже шагая по нормальной по ширине дорожке (Во, не то что та козья тропка, по которой он продирался по сумеречному лесу!), беспрерывно вертя башкой, чтоб всё как следует запомнить, Миха допетрил, что деревца и тут какие-то кривоватые и изломанные; а яблоки и груши расположились так высоко, что даже он со своим без пятнадцати плюс-минус два метру росту, если попробует дотянуться, то не достанет. Даже если прыгнет. Тут только залезать, карабкаться как медведь какой по стволу, уповая на прочность суков, а то обломится такая ветвь и переломаться можно в таких местах, о которых раньше и не подозревал. Правда, вопрос встал в другом разрезе, а выйдет ли переломаться мертвецу?.. Проверить что ль? — Не выйдет, — голос, смутно знакомый, раздался по правую сторону и Миха рывком развернулся, едва удержавшись от того, чтобы не отскочить от подкравшегося умника. — Я пробовал, — философски изрёк некий обросший мужик с ржавого цвета бородёнкой и извечно живым (особенно для это места, ха!) взглядом, в котором Горшок распознал никого иного, чем Игоря Фёдорыча, в простонародье Егора Летова. — Ах*еть б…ть! — не смог молча подивиться он, а, впрочем, повстречавшийся ему кадр точно не обессудит за абстинентную лексику. — Да, старик, — в полнейшем спокойствии, не расцепляя рук на груди, кивнул Егор, почти не смотря на едва не самого внезапного собеседника из возможных. — Долго ты продержался, признаться, мы думали раньше присоединишься, — тут Летов, не дожидаясь ахреневшего Мишу, завернул в ту сторону, с какой, видимо, и пришёл. Горшку не осталось ничего, кроме как последовать за ним. — Мы? Думали? Раньше?! Сщас погоди! — встряхнув седой гривой, Миха вцепился в тощее плечо анархиста-коммуниста и развернул к себе. — Что тут, б…ть, происходит?! Где мы ваще, ё-моё! — Эти плоды насыщают только плоть, но никак не оголодавшую душу, они всё равно, что натюрмортные пластмасски, — тут затуманенный глубокой мыслью взгляд Летова, бликующий линзами очков обратился вдаль… И пока Миша рядом булькал, пытаясь собрать эту адову какофонию звуков в связные слова, а для начала мысли. «Пластмассовый мир победил б…ть!», а Егор тем временем, уже как не бывало продолжил: — Мы, — сделал он упор на этом местоимении. — Все мы тут оказываемся. Про тебя уже давно поговаривают, — он обвёл жилистой худющей, как куриная лапка, рукой просторы. Проследив взъяренным от недопонимания взглядом, Миха не удержался и протёр глаза, не веря им. Какие-то уж совсем пасторальные виды открылись его взору. — Мы в чистилище для тех, с чьей дальнейшей судьбой возникли сомнения.

***

Тем временем где-то там вдалеке притаилась парочка наблюдателей. Сущностей, чьего истинного облика не знал никто, однако те имели свойство порой индивидуализироваться под конкретного «гостя», или точнее будет сказать «клиента» распорядителей неоткалиброванных душ. Тех самых, кого наверх не примут, а вниз спустить тоже нельзя… По самым разным причинам… За кого-то активно просили, отмолили можно сказать, а кто-то и сам повис аккурат над серединой двух крайностей… Кто-то зацепился за ускользающий шанс уже будучи мертвым, блуждая в тенях из собственных концентрированных неоправданных чаяний, опасений и воспоминаний… Зацепились, услышав призывный зов одного из властителей судеб, отринули собственные горести и не прошли мимо чужой притворной беды, попутно вытянув билет в новый шанс. Таких вот счастливых обитателей неприкаянных окраин мироздания, как правило, было немало. Все они кучковались под бдительным взором двух сущностей до той поры, пока не наставал черед возвращать кого-то назад в мир живых. Делалось это намеренно, чтобы после нового витка реинкарнации, уже точно решить куда их распределить. Только вот зачастую оставались личности, кому мало бы двух заходов. Таких вот особенно сложных «клиентов», бывших весьма частыми гостями вверенного сущностям чистилища, те знали поименно. И вот недавно вернулся один из них, уже порядком набивший сущностям оскомину и имевший свойство оставлять за собой кипиш и форменное безобразие… Неугомонная душа, что никак не могла развиснуть между адом и раем. Но зато весьма фривольно ощущала себя посреди чистилища! Быстро находя единомышленников, а также приключения на свою бедовую абстрактную голову. Помимо этого, душа эта имело свойство довольно быстро вспоминать весь свой богатый накопленный опыт минувших жизней, и уже после почти в упор разглядывать казавшимися сокрытыми от глаз обитателей окраин мироздания сущностей. Сказывалось, то сколько раз тот уже попадал к ним в руки… Как старый друг, ей же честно! — Так, а может вот этого нашего знакомца давнего, — один из наблюдателей отвесил красноречивый кивок на Горшенева, что-то втирающего с одухотворенным видом Клинскому, который выглядел так, словно вот-вот кулак только что названного «колхозным панком» разукрасит чью-то неприкрыто наглую сучность. — Оформим вне очереди? Про очередь однозначно стоило пояснить. Та существовала и тут, потому как квоты на перерождение зависели от обстановки там… в мире живых. Например, в эпоху перемен особо горевших желанием размножаться не наблюдалось. По крайней мере, кривая рождаемости виляла довольно часто… Смертность же, заглядывая в ближайшие прогнозы, тоже не была статична. — Пожалуй, тут ты прав, — согласилась вторая сущность. — А то разложит нам тут всю дисциплину в чистилище ко всем чертям… В конце концов у них были места и вне стандартной квоты. Специально для таких вот уникумов держали. — Те, к слову, от него отказались. Не хотят после огребать от фанатов, — понизив голос смеющийся голос, прибавил напарник. Обе сущности знали, как на самом деле обстояло дело, но играть в такие пикировки и заигрывания с коллегами… Было куда интереснее, чем просто коротать вечность, выполняя свой монотонный, но такой нужный труд. — И в рай не берут, говорят, мордой не вышел… — притворно вздохнул второй, слегка потягиваясь и шутливо вопрошая: — Эх, что же делать?! Как, наконец, нам от него насовсем избавиться… Опять ведь с главка придется на запрос отвечать, отчего всё никак не распределим. — Да, — покивала первая сущность. — Вновь объяснительную строчить. Хотя, на этот раз, он ещё можно сказать подзадержался! Давай снова его, перевоспитываться… Только антураж получше подгадать, а то сил нет… Замучил неугомонный! — Да куда тебе антураж, погоди! Может, и хорошо б его сразу назад турнуть — нам проще, но ведь навряд ли в одиночку сможет, — с сомнением качнула головой сущность. — Только потраченная впустую ещё одна попытка. Нет, придется терпеть, пока второй к нам снова не заявится… Если ещё, конечно, к нам. — О, друг мой, перестань себя накручивать! — воздел патлы к небу другой… другая сущность. — Давай сразу назад закинем, как раз и дата символичная… Ему бы сорокет стукнул, а тот снова… Я родился, хы! А что главку за использованную попытку отписать — я сам придумаю. В первый раз что ли?! — Неужели так не хочешь повторения наших отписок соседям, отчего дикие звуки из чистилища доносились до небес и продирались до самой преисподней?! — его товарищ хмыкнул, но воскресив воспоминания, пошел на попятную. — А, впрочем, ты прав из двух зол выбирают меньшее. — Отлично, так тому и быть! — обрадовался наблюдатель. — М-м-м, а страну… Может, исполним мечту дурака шута этого да отправим в Англию?! — Ты что?! — притворно схватился за сердце другой. — Мы тут разве с тобой добрые феи крестные аль рыбки золотые, а? Никаких исполнений желаний, только сугубо практическая польза… Мне здесь рецидив лет через двадцать не нужен, нет! Потому и… Есть идея получше, друг мой! Давай изменим привычке и да пусть пересекутся две оборванные нити… Раньше обычного. — Ха! — тут же с жаром потёрла было руки другая сущность, как вдруг остановилась. — И не жаль тебе, того… Другого? Он ведь только начал идти своей дорогой… без всего этого?! Может, и добрался б нынче до своего счастливого финала… И нам с тобой одной морокой меньше! — А с другой, куда большей, нам тогда что прикажешь делать?! И вообще… Кто о чём просил, тот на то и напорется, запомни, друг мой! Это будет испытанием для них обоих… И экспериментом для нас. Но сначала пусть раны подживут, а этот наш шут бедовый осознает кое-что очень важное… А потом я им устрою встречу! — Как устраивал уже много раз до этого… — вздохнул его собеседник. — Плавали. Знаем. Меняются времена, но не нравы этих двоих! Ты ведь понимаешь, что он тянет за собой на дно… И каждый раз одно и тоже, в результате, никто так и не упокаивается навечно, мозоля нам глаза и уши. Бедные наши уши… С каждым разом их фантазии всё краше, а наше терпение всё тоньше. — Дно… А скажи-ка, для чего нужно дно? — сущность наконец хитро сверкнула золотом опоясывающей голову венцом мироздания короны. — Чтобы оттолкнуться?.. — чуть погодя постиг замысел собеседник, и на колпаке его задорно звякнули бубенцы, а существо лучилось клыкастой улыбкою. — Думаю, в этом круге всё завершится, — со странным убеждением ответил ему друг. — Хочешь поспорить? — тягучее спросил второй. В вечной жизни есть только одна проблема — вечная скука, а споры помогали её развеять. — Отчего нет, — спокойно отозвался его собеседник. — В этот раз всё обстоит несколько иначе, у одного не истоптан до конца предыдущий круг, а второй уже начал новый бег — это будет интересно. — И каковы ставки? — охотливо поддался тот, кто и предложил этот спор. — Твой колпак против моей короны, — глаза «Короля» ярко блеснули во тьме. Это сейчас у них так распределены роли, а ведь до прошлого спора всё было иначе. — Ах, ты хитрая морда! Всё хочешь отыграться, — всплеснул руками «Шут». — Ладно-ладно, уговорил! Можешь уже бросить ему клубочек с ниточкой до Портного. — Аж до самого.? — неловко ахнул «Король». — Ну, а почему нет, на сей раз, пусть припугнет серьезно… Может, что на подкорке и отложится, — спокойно отреагировал «Шут». — Так тебе надоел колпак, и ты хочешь поддаться?! — шутливо боднул его в плечо «Король». — Я всего лишь хочу поглядеть, что же выйдет из сей безнадежной затеи… С максимальной отдачей. Что до колпака, то даже и не надейся! Победишь, так в честной борьбе! — махнул головой «Шут», отчего звон колокольчиков весело раздался над этим странным местом, за которым они присматривали, играя свои роли с начала начал. А то и раньше. — Признайся, что просто симпатизируешь им… — коротко ухмыльнулся «Король». — Как и ты, — спокойно ввернул «Шут», и оба они впились взглядами в темнеющую вдали перед ними знакомую макушку, после чего «Король» замахнулся и запульнул в неё светящимся клубочком. Не камень с горной вершины, но тоже ощутимо.

***

Оказывается, тут было не так уж и тоскливо, как то могло показаться изначально. Вот уж Игорь Фёдорыч! Умеешь напустить уныние одной своей измождённой мордой лица в окулярах! С Сидом, увы, потрындеть не шибко-таки удалось, но вот с подвернувшимся Клинских (Во, везёт ему на знакомцев-то! Прям передача в мире живо… Ладно-ладно! В мире живой легенды, а не чего вы там удумали, ишь!) полемизировать было до удивительного весело. Где б ему удалось, наконец-то, высказать всё, что только бередило душу многие годы при жизни! Какой бы скандал вышел, ежели б они там сцепились на повышенных тонах. Посмеявшись, довольный Миха достал сигаретку, и, не подозревая ни о чём, прикурил, с наслаждением затянувшись. Мельком он приметил и Цоя, но тот, кажется, только коротко поглядел на Горшка и кивнул многозначительно, наигрывая на гитаре мелодию «Спокойной ночи». Вот так, находясь глубоко в мыслях, он и почувствовал, что в башку что-то ощутимо прилетело, только сразу понять что, ему было не суждено. Выплюнув сигарету, которую только что с большим удовольствием слюнявил, Миша скорбно взвыл. Она была предпоследней в пачке! Развернувшись на пятках, Горшок пару раз покрутился вокруг себя, а только потом додумался опустить взгляд вниз и увидеть резво отскочивший… Моток ниток?! Серьёзно? Присев на корточки, Миша свирепо поднял комок да повертел повреждённой головой по сторонам. Если это кто-то из дружной рокерской братии запульнул в него этот снаряд, то он не прочь помахать кулаками! Никого, к сожалению, не обнаружилось. «Ну и ладно, » — усмехнувшись и потерев пострадавшую часть тела, Горшок попытался жонглировать клубком, но тот вдруг начал активно вырываться, как-то подозрительно дёрнувшись в стальной хватке. — Тих, тих… тихо, куда, б.я! Как в старой сказке… Епт! Интересно, отчего же они с Андреем не додумались до сюжета, в котором лирический герой стихов Князя взял бы, да пошёл за таким вот клубком? А в конце… В конце такой истории взял бы да пришёл в загребущие лапы какой старославянской нечисти наподобие бабы Яги или, как её звали в поздней литературе — хозяйкой леса. А может быть в лапы Горыныча, аль Кощея Бессмертного! Во песня вышла б! Малость повздыхав о том, чему больше никогда не случиться, Миша подкинул в ладони клубок шерстяной бордовой пряжи. Это ли не знак того, что нужно пульнуть его, а потом идти по тянущейся ниточке туда не знаю куда? Ну, раз эта мягкая и малость колючая штуковина выпрыгнула ему под ноги, значит надо, что ж ему ещё с комком шерсти делать? Ни спиц, ни крючка добрейшие сучности ему не подбросили, да и навыка в рукоделии у него никакого. А жаль! Можно было б время скоротать за медитированием… то бишь вязанием носков или свитера, окопаться в чистилище, в компании приятных ему людей с близкой социальной позицией так сказать, да вот что-то дёргает, да тянет его куда-то прочь отсюда… Неспокойно ему, ой неспокойно. Вроде ж должно прийти успокоение, но покой ему, как оказывается, только мог сниться. Да и не тянуло в этом месте сон, пхд, и не нужен тут он… Даже после смерти никакого спокойствия. Эк, была не была! Горшок пускает клубок по тропке в очередные заросли, после чего оборачивается напоследок, чтоб поглядеть на своих… местами кумиров, местами товарищей по полку против попсы, тусующихся в отдалении, и, пожелав им всех благ, сделал шаг за нитью. Клубок замер на пару секунд, а потом покатился, подстраиваясь под шаг пустившего. Во б.я, чудеса какие! Миха присвистнул и засунул руки в карманы, вдруг развеселившись. Шёл он и так и сяк, то пританцовывая, то в припрыжку, со смехом и озорным весельем наблюдая, что же будет делать клубок. А клубок тем временем нисколько не барахлил, катился себе то медленнее, то чуть быстрее, с лёгкостью преодолевая всевозможные кочки, коряги, камни, перескакивая через ручейки, коими была испещрена определённая местность. Михе их перешагнуть не представляло никакого труда, он даже в один момент хотел наклониться, чтоб помочь и клубку, но нет, тот не дался в руки, а перепрыгнул сам, заставив Горшка чуть не присесть на задницу от неожиданности. Вот же завела нелёгкая! Сумасшедшее продолжение его истории в тридцать девять, а то и без малого все сорок годков. Долго ли, коротко ли, но и этот путь завершился. Интересно то, что клубок нисколько не уменьшился в своих габаритах, видать, нить была совершенно нескончаемо-вечной, такой, что можно было добрести до конца света и обогнуть этот неописуемый по своим размерам шар, чудеса! Если, конечно, местность, куда его не-жизнь завела имела форму эллипса… А не стояла плоскостью на горбу у какой-то древней черепахи! После всего, что с ним приключилось, Горшок бы удивился, забредя на настоящий край, но не более того. Долго ли коротко, а всё ж вышел он, наконец-то, не на край того света, а на поляну. На которой, вот как бывает это порою на болотах, виднелись то тут, то там огоньки тёпло-жёлтого, отдающего зеленцой цвета. Только вот и самого болота, эк не видаль, не наблюдалось, но оно и хорошо. В отрыве от топи огоньки смотрелись замечательно, может быть оттого, что на болотах в зверских количествах водились комары да другие кровососущие насекомые, которые могли сожрать быстрее, чем самый свирепый вурдалак. Миша не сразу заметил, что клубок вдруг замер, ознаменовав окончание их дороги. Пройдя немного вперёд да гадая, что же здесь такого, что ему нужно, или где тот, кому что-то от него запонадобилось; Горшок пока с интересом рассматривал свет, а после его слуха коснулись звуки напоминающие пение. Причем голос вроде был знакомый, а вроде и нет. Вот напасть-то! Неужели в памяти провалы начались — раньше вот, как было послушаешь что-то, а хочешь, не хочешь, а запомнишь… А теперь… ну так не бывает! Силясь расслеповать, то бишь понять, что здесь происходит, Миха ловко и резко наклонился, схватив своего заведшего его поглядеть на огоньки (если б!) проводника, да засунул в карман, чтоб не удрал проказник на волю. Куда ему, малышу такому. Удивлению его не было предела, когда Горшок вдруг увидел пред собой избу. Не на куриных ножках и даже не на окуриваемых столбах. Обычная избёнка — деревянная с резными оконцами, но малость покосившаяся. — Хочешь, чтоб я сюда зашёл, говоришь? — едва оттопырив карман, посмотрел он на клубок, и, разумеется, не получив ответа, удержал себя от того, чтобы сплюнуть. — Ладно, допустим. Сглотнув тяжело, Миша упрямо приблизился, а потом шагнул на крыльцо. То надсадно скрипнуло под его весом, и Горшок замер на одной ноге, как цапля. Его физиономия приобрела выражение самое кислое из возможных, но делать нечего, он взгромоздился ещё немного вверх, и придерживаясь перил, с любопытством и страхом одновременно заглянул в призывно приоткрытую дверь. Та на вид была тяжёлой и массивной. Скрипнув петлями, эта громадина взяла да самостоятельно приоткрылась, а пение смолкло, погружая всё пространство в тягостное безмолвие. — С…ка, везёт как утопленнику, — пробурчал Миша себе под нос, но всё же толкнул дверь дальше, чуть пригнулся и таки вошёл в помещение, тускло освещённое керосиновой лампой, которая отбрасывала остатки тёплого света нормального (опаньки, а не инфернального!) пламени по всему помещению. И, наконец, появилась возможность разглядеть этого кого-то. Силуэт человеческий. Сидел за прялкой, а рядом, на сундуке лежала чёрная ряса, рядом с той зловеще блестела игла. — Проходи, — голос этот… Чёрт, в мыслях крутится имя, но что-то не даёт ему понять, чьё же! — Если ты щас скажешь, что ждал меня, я выйду нах*й! — сильное заявление, ничего не скажешь. Человек (ой, ли?! Наученный горьким опытом недавнего знакомства с Лешим, Горшок уже и Лесника какого встретить приготовился! Только вот не похож на его был сей таинственный персонаж!) сохранил молчание, и лишь спина его и плечи размеренно двигались в такт тому, как тот прял. «Ты мужик или баба?!» — так и подмывало его спросить, но вслух задать этот дерзкий вопрос Миха не решился, ибо что-то ему подсказывало, что здесь подобными категориями не мерят, как и не делят занятия на бабские и мужиковские! Миша прошёл далее по дому, с подозрительностью оглядывая убранство классического славянского жилища. Русская печь, множество утвари, глиняные горшки и всё в этом роде. Очень много полотен, вытканных видимо собственноручно, да искусно расшитых разными нитями. По мере приближения интерес нарастал, и Горшок вознамерился увидеть лицо этого ткача или швеи (хрен разберёт, хотя что-то внутри него шептало за ткача!), но каково же было его разочарование, когда он понял, что лицо таинственного прядильщика скрывает глубокая тень капюшона. Разочарованно засопев, Миха отодвинул край чёрного балахона да уставился на прялку, чье колесо, напоминающее штурвал корабля, методично крутилось, а в бледных ладонях, тоже наполовину скрытых, была видна алая-алая, как кровь нить. — Кто ты? — Горшок воткнул иглу в кусок чёрной ткани, чтоб не потерялась. Или случайно не впилась в зад, и про кровотоку не дошла до сер… А да, точно, чего ему теперь терять-то, ха! — Аккуратнее, это балахон смерти. Ей не понравится, если я верну его в худшем состоянии, в котором она мне его отдала, — после этих слов Миша десантировался с сундука, попутно обматерив всю свою никчёмную жизнь. — Всё в порядке, присаживайся, — милостиво сказал мужик, теперь Горшок был в этом уверен, но в его интонации Михе примерещился смех, беззлобный, но несколько обидный. — Спасибо ё-моё, постою лучше, — нервозно потёр он кисти рук. Это ж надо было снова так вляпаться! Куда его клубочек окаянный вывел?! А ведь, казалось, что тот за него — сработались, а н-нет! Привел его куда-то к… Тут отчего-то вспомнилась скандинавская мифология, но мойры… эти ткачихи, что плетут полотно судьбы, они ж, б…ть, бабы, а тут мужик сидит, ещё и с юморком, б.я, неуместным здесь. Не, дудки, не мойра пред ним, не поверит в это Горшок! — Как знаешь, но в ногах правды нет, — заметил прядильщик, а потом резко оторвал нить, так, что даже прялка дёрнулась. Немного поколдовав над ней, тот замер и, наконец, разрешил его философские метания коротким сообщением: — Я Портной. Погляди-ка, — не оборачиваясь, он протянул нитку Михе. — Для чего это? — он неуверенно поднял руку и послушно взял протянутую нить. Та была грубо оторвана, пушилась на конце и, в целом, была тоненькой и перекошенной от столь сильного рывка. — Ничего не напоминает? — был тихо задан вопрос, пока Горшок вертел нить и так, и сяк, пропуская красный цвет между пальцев. — Походу должна, — припустив голову и чувствуя, что прошляпил что-то важное, согласился Миха. — Сколько верёвочке не виться, конец всё равно будет, — отозвался Портной и продолжил работу, чтобы через некоторое время, проведённое в молчании, подозвать его к себе, вынуждая склониться над своим плечом и наблюдать за размеренной и ловкой работой, которую тот выполнял споро и со знанием, умудрённый, видимо, не одним годом этого кропотливого труда. — У тебя такой же конец, неправильный, оборванный силой. Дай сюда, — потребовал он, и Миша послушался поспешно. Портной поднёс нить для сравнения с другой. Разница была очевидна. Взяв в руку ножницы, серебряные, остро заточенные, он любовно отрезал вторую нить. Уже не варварски, а оставив аккуратный конец и завязав с двух концов узелки. Узелок он завязал и на второй ниточке. Вторую, гораздо более длинную, Портной отложил на стол и пригладил первую. Что-то кольнуло там, где раньше билось сердце. — Ты ведь понял уже? Это твоя жизнь, Миша. Вся, от самого рождения до окончания, — он поднял нить и из неё выпало несколько волокон, будто бы сражённые раком волосы, истончив её в нескольких местах разом. — А это… — во рту совершенно пересохло. Голос осип. — А это его? — с неясной интонацией спросил он, рассматривая лучом надежды стелющуюся по поверхности стола нить. Портной кивнул, а потревоженная ниточка совершенно хлипенько надорвалась. — И что это всё значит? — Горшку показалось, что он стал просвечивать, как те призраки их выдуманных фильмов. Может, ему показалось, а, может, совсем нет. — Твой шанс. Если она рассыплется… — дёрнул плечами и сразу стало понятно, что портной имел в виду. Что сулит ему это «рассыплется». — На этой истерзанной ниточке все твои воспоминания… Держи, — вновь всучил её Горшку. — Со временем они к тебе возвратятся. И тут уже от тебя зависит, правильно распорядишься своим новым шансом или он тебя изничтожит уже окончательно, — Портной наклонился и достал из ящика маленькую шкатулку, чтоб убрать в неё ту, другую нить, под пронзительным тёмным взглядом Михи. — Портной, ну что за дела?! — Горшок дёрнулся было вперёд, чтоб расспросить какого хрена тут снова происходит, и почему все вокруг всё тут понимают, а он один, как круглый идиот не в курсах. Но не успел он и слова более молвить, как возникли за ним две фигуры одна в короне, вторая в колпаке. О, как накаркал «всех», что называется… И погодите-ка, кого-то ему эти напо… Ах, да б…ть! — Зачем ты нарушил правила и не стал до конца обрывать нить его памяти?! — медленно обступали Портного Король и, чтоб Михе провалиться прямо тут, Шут! — Я устал от ваших бесконечных споров, на этот раз круг станет последним. Для обоих, — зловеще мигнул золоченным всевидящим взором Портной и щёлкнул пальцами. Мишин карман тут же отвис и из него, совершив прыжок веры, выскочил клубок, а затем и самого Горшка куда-то дёрнуло… Вот уж, с…ка, вновь накаркал со своим провалиться! В догонку летящему куда-то вниз или вверх — он абсолютно потерял ориентацию (в пространстве, угомонитесь, б.я!) Миши послышалось хриплое дребезжание Портного: «Помни король — это судьба, от неё не отвертеться, а вот шут — уже дар…» За мгновения до разорвавшейся в черепушке сверхновой до агонизирующего сознания донеслось такое знакомое: Дай, небо, силы всё ненужное отринуть, Дай мне на мир глазами детства посмотреть. Помоги мне тяжесть прошлых лет, как груз ненужный скинуть. Научи меня дышать свободно и свободно петь. Я руки к небу подниму. Дай, солнце, силы мне, Чтоб громче петь. И я себя найти смогу. Лететь, а не стоять на месте. А после снова тишина. Крик. И новая жизнь.