Ирония

Ю точно не помнил, что именно чувствовал в тот момент. В момент, когда он сел на поезд, тот, что отвезёт его обратно домой, прочь от Ясоинабы. Прочь от чувства вины. Он не помнил этот момент настолько же, насколько не помнил себя, сжигающим последнюю и единственную зацепку, доказательство вины настоящего преступника. Одна большая тайна в одном маленьком конвертике с такой же маленькой помещающейся в кулак, зажигалкой. Юноша резко вскочил, пробуждаясь от тревожного сна, в который раз за последний месяц. За окном было всё так же пасмурно, иногда ему казалось, что туман пришёл за ним и в этот город. «Ты его с собой привёл…это всё твоя вина…» Было сложно понять, откуда именно возникали подобные мысли каждый раз, когда он вглядывался в безмолвные грозные тучи, иногда казалось, что голос этот он чувствует, а не слышит. Наруками Ю покорно закрыл окно, вслушиваясь в тишину, стоящую в квартире каждое утро. Ничего удивительного в этом, правда, уже не было — его родители редко появлялись дома, так было всегда. Гораздо страшнее тишина была в Ясоинабе, и когда ни дяди, ни сестры, не бывало дома, потому что… «Ты не смог их спасти, это всё твоя вина…» По привычке, парень прошёл в ванную комнату, вглядываясь в своё отражение в зеркале. Иногда ему казалось, что перед ним в эти моменты стоит вовсе не он. Юноша напротив имел ярко жёлтую радужку глаз, точно такую, какие обычно имели тени, что так часто говорили его друзьям противные вещи, заставляя их насильно принимать в себе самые уродливые стороны. Скорее всего, это была проблема лишь вялого освещения над раковиной и потрескавшегося по неизвестной парню причине зеркала. Ведь он находился не в мире внутри телевизора, да и не было у него тени как таковой, он же всё про себя прекрасно знал. «Ты тоже оставил меня одного…» — Я никого не!.. — внезапно воскликнул Наруками, раздражённо вглядываясь в своё же отражение, — мхм… Быть может, парень и вправду сошёл с ума? Наруками Ю никогда не готовил для себя: дома всегда было что-то готовенькое, родители заказывали готовые завтраки и оставляли сыну уже остывшую еду, прикрепляя к блюду записки либо с просьбами, либо с простым: «хорошего дня, мы тебя любим!». Парень протёр глаза, сдирая одну из таких записок и выбрасывая жёлтую клеящуюся бумажку в мусорку. Нужно было выбросить и всю его жалкую коллекцию точно таких же бумажек, которые он хранил ещё ребёнком. В комнату вбежала резвая, чёрного окраса пушистая кошка. Ю успел к ней привязаться, хоть и понимал, что придёт время, и родители заменят и эту. Видимо, домашние животные для его родителей считались таким же приятным бонусом, как и их собственный сын, не более. Однако тёплую улыбку с лица парня этот факт не убирал. Он взял из холодильника один пакетик кошачьего корма, насыпая кошачий завтрак в миску. За это он услышал благодарное мяуканье и почувствовал, как чужой хвост трепетно обвивается вокруг его ноги. Всё-таки, Наруками Ю любил кошек и никогда ни в чём им не отказывал. Об этом как-то раз даже пошутил его лучший друг — Ханамура Ёске, увидев его рыбачащим, как всегда, на одном из холмиков спокойной Самегавы. «А у тебя много среди кошек и котов поклонников будет, партнёр». Однажды даже его дядя ругался на частое мяуканье прямо под его окном, скорее всего даже не догадываясь, что это всё вина его дорогого племянника. Возможно, он и вправду избаловал кошачьих друзей Ясоинабы. «А потом ты обидел и их!..» Внезапно раздался громкий звук — то звенела мелодия на телефонном гудке парня. — Что такое? — Ю, слушай, тебе письмо вот сегодня пришло, мы тебе положили прямо у двери, найдёшь? Чуть не забыл напомнить… — Ага, спасибо… удачи на рабо… По ту сторону трубки послышались гудки, которые показались чуть громче и озлобленнее, какими они являлись на самом деле. Парень направился к указанному месту. Наклоняясь за белым конвертиком с одной, ничем не примечательной маркой. «Не трогай!.. Ты снова всё испортишь…» Руки парня пробил лëгкий тремор, на мгновенье ему показался еле заметный огонëк, летающий совсем рядом с конвертом. В колонке с именем отправителя было указано имя его дяди — Рëтаро Доджимы — и от этого его сердце сжалось больше от обиды, чем от некоторого испуга и так и застывшего в нëм навсегда страхе быть пойманным за сделанным им ужасном поступке. «Ты предал их, своих друзей… никто не будет тебе писать, ты оставил их одних, ты предал их, ты предал их, ты предал…» Наруками Ю легонько сжал письмо, которое распечатал словно в беспамятстве, и в попытках успокоить себя и тот голос, который ругает его на протяжении вот уже нескольких недель. Он попытался сосредоточиться на содержимом письма, считая, что то его и вправду утешит. Он таил в себе надежду на благополучие этого маленького городка, как и на благополучие даже того мужчины, ради которого он разрушил абсолютно всë, что дала ему щедрая Инаба. Однако, написанное произвело только противоположный эффект. Беспокоящийся всë больше с каждым словом взгляд парня выцеплял строчки за строчкой одного и того же содержания. «Инаба всë больше погружается в туман…» «недавно посещал могилу Нанако, тебе конечно сообщать об этом…» «… передавали тебе привет. Точно сказать не могу, пишут ли они тебе, но по их лицам…» «Ты сюда не возвращайся». — Для собственной же безопасности, — закончил вслух глухим голосом Ю, превращая белый листок в один большой ком. В ком, в котором были спрятаны чувство вины, скрытой ненависти и собственной безысходности. «Мы снова одни» — услышал на этот раз парень голос более взрослый и более низкий, чем тот, обиженный и детский, к которому он уже успел даже привыкнуть. После этого комната растворилась в глухой, глушащей тишине, и парень обнаружил себя мальчиком, сжавшимся на полу, защищающимся от чего-то страшного. Прямо как в детстве, когда боишься монстра из шкафа, существование которого боишься даже подтвердить. «А ты знаешь, почему так вышло?» Наруками Ю закрыл руками уши, надеясь, что голос всё же существует снаружи, но никак не внутри него. Иначе это признак его сумасшествия, иначе это признак того, что по его вине вся Япония вскоре будет укутана плотным туманом, иначе… — Это признак твоей собственной беспомощности. Мне всегда казалось даже смешным такое искреннее твоё желание помочь убогим. Ты не спасатель, ты ребёнок, который сам нуждается в помощи, — откуда-то извне всё же донёсся голос, строгий, бесчувственный, холодный. — Ты одиноким рос, ты одиноким и закончишь. По своей вине. От беспомощности. От смирения. От того, насколько хороший ты всё-таки мальчик… Парень с нешуточным страхом начал осматриваться по сторонам, пытаясь встать на ноги. Голос доносился со всех сторон, и ощущался его носитель точно как судия вселенной. Который наконец-то пришёл его наказать, и… Серовласый юноша, на еле держащих его ногах, подошёл к экрану в спальне своих родителей, вглядываясь в сущность, похожую на себя самого. У неё были его глаза, его причудливая чёлка, его всегда спокойное лицо. По привычке, Наруками Ю просунул в телевизор руку, желая попасть в мир извне, не обращая внимания на то, что видит он всего навсего своё же отражение. Парень запаниковал, вглядываясь в твёрдо поставленную вертикально на экран ладонь. В подступающей истерике он начал бить по стеклу, уверяя себя, что для прохода «туда» нужно копнуть чуть глубже. Никаких результатов, кроме широкой паутины осколков на плазме это не дало, и остановился парень лишь тогда, когда почувствовал, как маленькие осколки впились ему в сжатую в кулак ладонь. —Жжётся? Прямо как огонь тот. У меня идея есть… Ты не пугайся, только. Это на благо…всему обществу! Ты же…спасатель? Нехватка воздуха, безумно трясущиеся руки, неспособность ступить и шагу. Взгляд парня упал на стоящий рядом с кроватью роскошный стул, почти кресло, его родители всегда питали особую любовь подобному роду вещам. Чтобы всё, что они бы не делали, кричало о богатом доходе семьи. — Самое забавное — умереть на нём, и тоже по изящному. По стандартам статуса. Ты же мальчик у нас… нарасхват. Столько комплиментов услышал, а никого близко и не подпускал — тебе сближаться страшно было, разочаровать, что в тебе помимо роскоши, как и в этом доме!.. — Сплошное одиночество, — закончил мысль призрачного образа уже своим голосом Ю, с испугом замечая в своих руках петлю. Оглядевшись по сторонам, он понял, что находится уже на улице. И, скорее всего, стоит на переходе вот уже десять минут, разглядывая обычную, тугую верёвку. Развернув концы в стороны, он так же отметил, что она вовсе не завязана, он просто… — Примеряешь образ? Мне уже очень долгое время интересно, а если бы не было зажигалки, ты что бы сделал? Разорвал его, что-ли? Ещё было бы забавно, окажись так, что Нанако по твоей вине умерла. Знаешь, как в мелодрамах, почувствовала, что брат её… — Предатель… — снова проговорил одними лишь губами Ю, мельком замечая, что он снова находиться в квартире своих родителей, связывая точно по параметрам шеи петлю, ощущая руками прочность верёвки, — и решила уйти… с этим невозможно жить…зная…что твой брат… Молча, парень встал на мягкий стул, ловко завязывая другой конец верёвки на верхних отапливающих трубах, перед этим проверив, насколько те крепко установлены. И от заметных провалов памяти в последние два часа удивляться сил уже не было. Пространство вокруг него как будто плыло и представлялось перед ним лишь отрывками, точно как в быстро сменяющейся рекламе. Значит, и петля эта забудется сразу… Никакого голоса, кроме, разве что, своего бормотания он больше уловить не мог. И быть может, никакого голоса вовсе и не было. Всё это время. Наруками Ю снова помог людям вокруг, убив предателя и поднесся себя в жертву. Одна петля — два трупа.