Золото и яшма

      Оставалось целых семь дней до Цинмина, когда Инэнь-лаозу сказал, что им пора возвращаться в Юньшэн. «Лань-даоши велел вам вернуться не позже третьего дня цинмина», — напомнил так твёрдо, словно был рад их отъезду.       Цзинъи почти забыл, что здесь они не дома! Дни шли легко и с пользой, и совсем не хотелось думать и вспоминать — шепотки, косые взгляды, Погреб, перебитая рука… в общем, старый добрый дом отсюда казался какой-то каторгой! Здешние палки-чжан, длинные, толстые, покрытые той подлой резьбой, которая предательски врезается в кожу спины при ударе, — эти орудия наказания здесь стояли себе перед храмом предков и покрывались пылью. За всё время только один человек чуть не попал под наказание поркой — та самая языкастая заноза Лу-шимэй, что постоянно цеплялась к Цзинъи по любому поводу. «Командир ударной группы, тоже мне! да любой из наших был бы лучше! шисюн Ши и годами старше, и подготовлен отлично! И какой из тебя учитель, только задирать нос умеешь! кто ты такой, чтоб мне хват поправлять?!» Сычжуй перед очередным сном даже высказал безумное предположение: «Может, она в тебя влюблена?» Цзинъи от всего сердца помянул пресветлую Гуаньинь — сохрани от ужасной участи! и да хранят небеса этого самого бедного шисюна Ши, который принял на себя такое стихийное бедствие. Кончилось дело тем, что очередную их перепалку услышала сама Ши Цаньбо и сказала неожиданное: «Или ты получаешь десять палок, Чу Лули, или идёшь со мной в храм предков и слушаешь, как я объясняю моей ученице Шао Дянь, почему её сын здесь считается чужаком». Заноза побледнела, потом покраснела, потом бухнулась на колени: «Дашиму, не надо, я виновата!..» — а Цзинъи покраснел тоже и чуть не полез заступаться за свою обидчицу: ненавижу, когда из-за меня наказывают кого-то другого!       В Юньшэне выпороли бы обоих, не разбирая, кто прав кто виноват, — за недолжные разговоры на тренировке…       …неужели мы здесь так надоели, что нас выгоняют до срока?       — Приказ приняли, — сказал он вслух. — Но на дорогу сюда от Юньшэна мы потратили шесть полных дней, значит можем выдвигаться через три дня?       — Путь вдоль Жёлтой реки длинней и обычно занимает дней девять-десять, — зачем-то сообщил старейшина Инэнь, бросил быстрый взгляд на горизонт, затянутый дымкой, и распорядился: — Отправляйтесь завтра, сразу после утренней трапезы.       Горизонт ничего хорошего не сулил: явно нависала перемена погоды. Эх, недолго длились наши тёплые времена!       — Вдоль реки? — переспросил на всякий случай Цзинъи.       — Как решите сами, — ответил Инэнь-лаозу.       Его иногда совершенно невозможно понять! но не объяснять же снова, что мы знаем короткий путь. Цзинъи покосился на Сычжуя — тот слушал с непроницаемым лицом, словно дело его не касалось. Что ж, завтра значит завтра. Какие у них тут приняты церемонии прощания? никакие?       И нужно выполнить просьбу Цзинь Лина: спросить о Жэньгуи Да. Другого времени уже не будет.       — Спрашивайте, — снова услышал его мысли Лань Инэнь.       Цзинъи потихоньку подтолкнул Сычжуя локтем. Не мне же одному тут болтать!       — Лань-лаозу, — послушно заговорил Сычжуй; как же ему идёт эта взрослая серьёзность! — Доводилось ли вам в войне Солнца сражаться рядом с отрядом Цзинь Цзысюаня? и не знаете ли вы, что теперь сталось с его Драгоценной Дюжиной?       Командующий посмотрел на них по очереди — Сычжуй и Цзинъи стояли лицом к окну, и рассматривать их лица было удобно. За окном кабинета продолжала сгущаться дымка, но заходящее солнце ещё не нырнуло за горы и играло на волнах последними алыми рыбками.       — Доводилось, — наконец ответил Лань Инэнь, — и очень близко. Вы ищете кого-то из них? зачем?       — Не мы, — начал было Сычжуй, но Цзинъи перебил:       — Мы тоже!       Они снова переглянулись. Лучше сохранить секрет, попытался передать Цзинъи; Сычжуй чуть нахмурился: разве дурно искать соратников отца? зачем бы Цзинь Лину это скрывать?       Надо было сговориться заранее, запоздало подумал Цзинъи и сделал полшага вперёд, перехватывая разговор.       — Мы дружим с наследником Цзинь, и это он попросил нас узнать; но мне и самому интересно! Мы так мало знаем о той войне, и мы…       Командующий поднял ладонь, останавливая его.       — Разве наследник Ордена Цзинь не может найти кого-то силами собственного Ордена?       Теперь полшага вперёд сделал Сычжуй.       — Эти люди — ближайшие сподвижники и друзья Цзинь Цзысюаня. По данным архивов Ордена Цзинь, все они мертвы: погибли или пропали без вести после смерти Цзинь Цзысюаня, но в нескольких случаях тел погибших не видел никто, и Цзинь Жулань надеется, что кто-то из них жив.       — Он не хочет привлекать орденскую разведку к этим поискам, — перевёл его речь Цзинъи на обычный человеческий язык. — Ведь если Орден Цзинь причастен к их пропаже, то правду точно надо искать не там!       — Значит, наследник Цзинь умней, чем о нём рассказывают, — перебил его командующий. — Что ж… да, я встречал одного из них. Пару лет назад я, скажем так, целую ночь ждал переправу вместе с их мечником. Он был в зелёном кучжэ бродячего заклинателя и сменил оружие. Когда я назвал его прежним именем, он сказал, что тот человек давно умер. Полагаю, вашему другу этого достаточно?       Этого было далеко не достаточно! то есть, кто-то один жив, но где и как искать его — неизвестно. Очень осторожное «больше, чем ничего».       — Я готов поклясться, что Цзинъ Лин не будет искать этого человека силами собственного Ордена, — твёрдо сказал Сычжуй и поклонился, благодаря. — Пожалуйста, наставник, если вдруг встретите кого-то из них, скажите, что молодой глава о них помнит.       Цзинъи согласно кивнул. Цзинь Лин не поручал нам ничего такого передавать, но разве не сказал бы то же самое?       Лань Инэнь кивнул — не то им, не то своим мыслям.       — Это всё, что вы хотели у меня спросить? Если есть что-то ещё, говорите сейчас.       Цзинъи взглянул на Сычжуя и выругал себя: спрашивать должен я, ясно же!       — Лань-лаозу, — сказал он, чувствуя, как прыгает в холодную воду, — вы когда-нибудь вернётесь в Юньшэн?       Сычжуй так и смотрел себе под ноги; а командующий улыбнулся.       — Разве я здесь не на месте?       Ну почему меня всегда понимают неправильно?       Цзинъи поспешно замахал руками:       — Конечно на месте! очень даже на месте! Вы лучший учитель из всех, что у нас были… поэтому и обидно!       Сычжуй придержал его за рукав.       — Польщён, — совершенно серьёзно сказал Лань Инэнь, — а что до возвращения… — И посмотрел прищурившись куда-то мимо них. — Возможно. Если будет необходимо.       Цзинъи возмущённо высвободил руку. Вопросы чесались на языке, кололись как иголками! Необходимо? при каких обстоятельствах? если понадобится — кому?       Однажды старейшина Инэнь уже решил, что Орден был неправ, — но просто ушёл, не вмешиваясь в дальнейшее. Что он сможет сделать теперь, если вернётся?..       …ведь Орден всё ещё неправ.       Никто не сказал, что всё закончилось. Никто не признал, что они ошибались, считая преступниками Вэй Усяня и последних Вэней. Никто и не подумал извиниться перед Ханьгуан-цзюнем за те тридцать ударов кнута.       И что может изменить старейшина Лань Инэнь, если вернётся?       Но если он вернётся не один?..       Цзинъи замотал головой, отгоняя безумные мысли. Наказания и ссоры это одно, а вот такое противостояние…       — Можете идти, — сказал им командующий.       Последняя ночь в Десяти Гаванях была долгой и при этом кончилась слишком быстро. Им с Сычжуем не спалось: как можно спать, когда завтра придётся возвращаться под командование Гаохо-даши, под недоброе наблюдение старейшины Хана Хэчжи, под сотню косых взглядов…       Цзинъи не хотелось.       Сычжуй словно услышал его мысли и высказал их вслух:       — А ведь когда-то Юньшэн Бучжичу строился в месте, наполненном светлой силой.       Цзинъи хорошо его понимал. Сам он уже положил в свой мешочек памяти немного здешнего моря, будто ладонями зачёрпнутого, — солёный запах простора и волн, витая раковина, в которой всегда будет шуметь прибой.       Да, хотелось остаться и было совершенно невозможно. Принадлежность к главной семье, словно аркан на шее, не давала права выбирать путь — я должен делать что должно.       — Я всё равно обязан туда идти, — ответил он Сычжую сухими губами. — А ты… Ты, наверное, можешь. Оставайся, если пожелаешь. Думаю, Инэнь-лаозу будет не против, и наши старшие разрешат.       — Я обещал Цижэню-даоши вернуть тебя в Юньшэн живым и здоровым, — усмехнулся Сычжуй. — И обещания не нарушу.       Не было слов, которыми можно ответить на такое. Можно было только обнять. «Ты уверен?» — всё-таки спросил Цзинъи уже куда-то Сычжую в шею. Тот коротко кивнул и ничего говорить не стал — значит всё правильно.       — Странное что-то сказал Инэнь-лаоши, — всё-таки сорвалось с языка. — О какой необходимости речь? что должно случиться… или уже случилось, пока нас не было? Может быть, он что-то знает и не хочет нам говорить?       — Он не стал бы скрывать, — возразил Сычжуй. — Мне кажется, он сказал это для тебя: на случай, если тебе понадобится помощь, когда ты станешь наследником.       Цзинъи тихо взвыл и прикусил кулак, чтобы не взвыть громко. Сичэнь-санцонфу, выходи же скорей из своего проклятого уединения!..       — Тогда мне точно понадобится помощь, — прохныкал он вслух, — ведь я такого натворю! никакой Инэнь-лаозу не разгребёт!       — И вот тогда тебя точно выгонят и мы спокойно отправимся жить на побережье, — подвёл итог Сычжуй, улыбаясь одними глазами.       — Или уйдём в Ланьлин в музыканты, нас ведь звали! — подхватил Цзинъи, и наконец-то стало можно дышать.       Ночью опять налетел ветер, растревожил воды и поднял волны, почти такие же, как в тот день, когда они прибыли в гарнизон.       Утро получилось странным. Шёл обычный утренний распорядок: умывание, завтрак, короткая медитация, — но привычные дела звучали с пронзительной нотой «в последний раз». Может, вовсе и не в последний, говорил он себе, может, я когда-нибудь ещё вернусь сюда.       — Может быть… когда-нибудь… — грохотали волны, разбиваясь об утёсы. Со своей любимой скалы он унёс для своего цянькуня памяти белое перо, мягкое, словно облачко, — скорее всего чаячье, но хотелось думать, что его могла обронить одна из тех прекрасных фэнняо, которых они видели с крепостной стены. Есть нечисть, которую убивать не нужно; и есть люди, которых… не то чтобы нужно, но иногда очень уж хочется!       После завтрака к ним потянулись провожающие — и все с удивительными подарками. Целый мешок притащили с кухни: «Куриные ножки для тебя, сын нашей Цюиняо, твои любимые! а лепёшки с луком для А-Сы, пусть улыбается почаще! ну и сладкого всякого вам обоим!» — здесь за такое короткое время запомнили, кто что любит, дома же всем было плевать, потому что не полагалось. Целительница Чу принесла мягкий свёрток в светлом полотне: «Морской мох, высушенный, на раны или на ожоги класть, если поранитесь вдруг!» и большой флакон рыбьего масла: «Хоть в еду лей, хоть на травах настаивай». Девица-заноза Чу Лули сунула Цзинъи в ладонь что-то странное — широкое, плоское и колючее, а на вопросительный взгляд выпалила «Ты что, тупой? никогда морских звёзд не видел?» и исчезла в толпе провожающих. Чем-то и девушка, и сушёная звезда напоминали Цзинь Лина из прошлых лет — такое же колючее и угловатое.       Ши Цаньбо передала Цзинъи свиток в деревянном футляре. «Это хроники семьи Шао, твои по праву», — он так растерялся, что едва смог вымолвить слова благодарности. Моя земля не только в Юньшэне, моя земля и здесь! и если я когда-нибудь… додумывать не хотелось. Лань Инэнь вручил похожий свиток Сычжую: «Десять Гаваней вели свои записи, здесь всё о войне и о годах после войны, почитаете оба», — Сычжуй поклонился молча, пряча глаза, Цзинъи горячо заверил, что прочитает непременно. «А вот это передайте Цижэню-даоши», сказал командующий напоследок и протянул Цзинъи совсем уж тощий свиток в обмотке из бело-голубого шёлка. Никаких печатей на письме не было — читай не хочу!       Не хочу, ответил Цзинъи сам себе.       Он смотрел на пару, стоявшую перед ними, — на двух глав Десяти Гаваней, Лань Инэня и Ши Цаньбо: оба высокие, сухощавые, с воинской выправкой, оба в орденских кучжэ; и лица похожие тоже, разве что госпожа Ши чаще улыбается… наверняка в матушке было что-то от неё, ведь ученик всегда чем-то похож на учителя!       — Дашиму, — выговорил он одними губами, не решаясь сказать громче, но она поняла и протянула руку, погладила по волосам. А старейшина Инэнь положил ладонь на плечо Сычжую и не похлопал, а сжал… опять очень похоже.       Именно такой должна быть семья, стоящая во главе гарнизона. Равные в бою, равные в доме, умеющие всё что нужно. Чтобы играть на цине или на флейте, нужны две руки, одной рукой ничего не получится.       Они с Сычжуем поклонились как положено и вскочили на мечи, толпа отозвалась приветственным гулом. Кивнули друг другу: не оглядывайся — просто помни, что такое место есть за твоей спиной. Да будут вечно крепки стены Десяти Гаваней!..       …и стоило подняться выше этих благословенных стен, как восточный ветер толкнул их в спину влажными ладонями, подхватил рывком, потащил вверх, снова ударил сзади.       Цзинъи едва устоял на мече. Небо было ясным до самого горизонта, волны катились спокойно, без гребней, — откуда же вдруг такая силища?..       — Надо подниматься выше! — крикнул Сычжуй, и Цзинъи едва расслышал его в песне ветра. Сила была не злой — просто её было много.       Выше так выше! там ветер становился ровней, перестал бросать их в ямы и подкидывать на горках, но нёс всё быстрей и быстрей. Цзинъи упорно казалось, что они пытаются оседлать самого настоящего дракона… в этих отчаянных струях точно не могли бы летать плавные спокойные фэнняо!       Наконец Юнъю лёг на правильный попутный поток, и ветер вокруг словно бы стих и перестал свистеть, но горы приближались с пугающей быстротой. Цзинъи впервые в жизни понял, что значит «поймать ураган»: эти же самые плотные стены воздуха били им в лицо, когда они летели через горы к морю, направляясь в Десять Гаваней. Он даже засмеялся, торжествуя, — теперь ветер не враг!       Сычжуй летел справа, совсем близко — казалось, руку протяни и дотронешься. Его Люсин сверкал как настоящая звезда под прорывающимся солнцем. Никто в Ордене так не стоит на мече — приподняв ладони, будто пробуя пальцами ветер.       — Ничего себе шуточки у командующего Инэня! — крикнул Цзинъи, перекрывая воздушное расстояние.       — Это не шуточки, — тоже громко ответил Сычжуй. — Это подарок.       — Хорош подарочек! — фыркнул Цзинъи. — Я едва не обогнал собственный меч!       Далеко под ногами неистовый ветер перехлёстывал через перевал Солнечных Врат, оседал в ущельях и распадках седыми космами облаков и туманов. Где-то там внизу должен жить в каком-то неведомом убежище Вэнь-лаоши; позовём его позже, непременно позовём, у нас ведь будет несколько свободных дней!       — Подарок, — упрямо повторил Сычжуй. — Помнишь, сколько времени мы сюда лезли и как потом сдались и пошли пешком?       А действительно: путь, на который потребовалось несколько дней, они уже пролетели, хотя солнце только-только добралось до центра голубой чаши небес, отмечая полдень.       — Он подарил нам время! — крикнул Сычжуй, хотя Цзинъи и сам уже всё понял. — А-Чжэн, я хотел бы провести Цинмин в Буэтьен Чэн, ты согласишься?       Имя проклятого города ударило по ушам сквозь солнечное беззаботное марево. Возвращайся, сказал себе Цзинъи, возвращайся, пора.       Ты не можешь вечно парить в небесах, как бы тут ни было хорошо.       — Да, — отозвался он и тоже поднял ладонь, пробуя плотный воздух. Мне есть кого там помянуть. Мои родители погибли где-то поблизости от Безнощного города, уже и не узнать где именно; и Цинмин самое подходящее время, чтобы они услышали нас.       Услышат ли предки Сычжуя своего забытого потомка? что подумают, если услышат?       Ветер, словно хороший скакун, перешёл с бега на шаг, но и шага хватало, чтобы горные террасы под ногами сменяли одна другую. Драконьи горы по эту сторону хребта показывали свою жёлто-зелёную чешую, иногда заново щетинились гребнями чёрных скал, иногда вытягивали сверкающие когти горных ручьёв и речек, но становились ниже, спокойнее, смирнее. Ночевать спустились на первую же террасу, на которой появился лес, — чтобы разжечь костёр не тростником и осокой, а подобающим хворостом.       — Я позову дядю Нина, — едва отдышавшись, сказал Сычжуй. — Мы так долго с ним не виделись и теперь пролетели мимо, он может встревожиться.       Цзинъи согласно кивнул: да, не очень-то вежливо мы поступили, но ветер по ту сторону гор просто не дал бы спуститься! Способ позвать был только один — вспомнить что-то печальное; а когда Сычжую грустно, он обычно старается спрятаться, — и Цзинъи отправился готовить лагерь, хотя на самом деле хотел бы остаться. Побыть поддержкой: сесть рядом, так, чтобы Сычжуй мог прислониться к нему… ладно, ещё будет время. На луговине росла высокая горная трава с пышными серебристыми метёлками — в самый раз для постелей. Пока собирал вторую охапку, спугнул горного фазана, проводил глазами: такая хорошая дичь! ладно, пусть летит себе, а мы пока обойдёмся своими запасами. Птица на прощание взмахнула длиннющим чёрно-белым хвостом. Трава колола ладони. Небо над горным склоном было уже почти летнее — ясное, выбеленное. Отсюда глядя, не поверишь, что только что мы были там!       Сычжуя он встретил на обратном пути — тот возвращался от ручья с полным котелком воды.       Они поужинали рисом и куриными ножками, уютно сидя у костра плечом к плечу — так было удобнее есть из общего котелка, так было привычно за множество охот и ночёвок. Цзинъи заснул почти мгновенно, едва лёг, но и во сне ему снилось небо, совсем близкое, такое, что можно потрогать ладонями. Разбудили его тихие голоса. Вокруг всё ещё была ночь, звёзды проглядывали сквозь листву горных деревьев.       — …городская усадьба нашей семьи была у подножия Великого Утёса, — будто шелестом целебных трав под тихим ночным ветром. — Тебе не понадобится идти к дворцу Владыки… нехорошее место этот дворец.       — Вы с тётушкой жили в главном дворце, когда вас разлучили с семьёй, — таким же приглушённым голосом отозвался Сычжуй, — но если я захочу поговорить с тётей Цин, я отправлюсь на Луаньцзан, в Бинан Суо. Я хотел в нынешний Цинмин отдать дань памяти общим предкам рода Вэнь, не делая различий.       — Всё ещё считаешь их достойными? — уронил учитель Вэнь и замолк.       Цзинъи шумно завозился на своей травяной постели. Слишком хорошая ночь для тяжёлых слов! и без того бедняге Сычжую опять пришлось вспоминать что-то из невесёлого прошлого.       — Учитель Вэнь, простите нас! — выпалил он и сложил руки для поклона. — Мы за всё время в Десяти Гаванях ни разу не связались с вами, и теперь вот вам догонять нас пришлось…       Лютый мертвец у костра поклонился в ответ. Отблики от догорающих углей легли ему на лицо, окрасив кожу почти живым румянцем.       — Я знал, что у вас всё хорошо и вам не нужна помощь.       «Я привык, что меня зовут только в беде», перевёл для себя Цзинъи и перебрался поближе к костру, наплевав на сон. Хотел бы спросить, не устал ли учитель Вэнь! и предложить отдохнуть, но учитель Вэнь не уставал и не нуждался в отдыхе.       — На Побережье я узнал о тамошних лекарственных растениях, — спохватился Цзинъи и зачастил: — многие из них живут прямо в море, в солёной воде! хотите взглянуть, учитель? мне дали с собой целый свёрток!       Лютый мертвец аккуратно покачал на ладонях целый пласт невесомого «морского мха». Цзинъи пересказывал всё, что узнал от целительницы Чу, потом сбился на неожиданное сравнение: «эта госпожа отличный лекарь, умный и внимательный, не то что наш Чу-дайфу, безжалостный как палач!» «Хороший лекарь иногда должен быть безжалостным», возразил учитель Вэнь, и глаза его опять показались почти совсем живыми; но Цзинъи уже сорвался окончательно: «Иногда же, а не всегда! к нему все в руки попасть боятся! Вечно говорит, что боль у раненых это наказание за плохую подготовку!»… и потом перебил себя на полуслове, заметив, что Сычжуй задрёмывает, уронив голову на руку. «Лекарю иногда приходится быть безжалостным», повторил — да нет, сказал снова — учитель Вэнь и улыбнулся неподвижными губами, а потом чуть отодвинулся в сторону, чтобы Цзинъи было удобнее подойти и помочь Сычжую подняться.       — Учитель Вэнь, — уже почти засыпая, пробормотал Цзинъи, — вы ведь пойдёте с нами в Цишань?       — Да, — сказал лютый мертвец и замер над догорающим костром, как каменная статуя. Не стоило и сомневаться!       Два следующих дня в небе почти не было ветра. Теперь Цзинъи и Сычжуй уже сами торопили мечи, а на горизонте медленно поднималось тусклое неподвижное марево над проклятыми цишаньскими землями… и окончательно поднялось завесой на второй день к часу сюй. Юньшэн остался далеко за спиной, где-то между драконом и фениксом. Скальные вершины щетинились под ногами, как шерсть сердитой собаки — жёсткие, серые, пыльные. Даже птицы здесь звучали иначе: не пели, а перекликались короткими хищными криками. Сычжуй первым поймал просыпающийся вечерний ветер и так и летел впереди, а Цзинъи смотрел ему в спину и вспоминал его спящего, совсем не похожего на стрелу или копьё… Себе в цянькунь памяти он убрал этой ночью тлеющий уголёк от костра — за эту ночёвку и за все предыдущие. Днём у Сычжуя губы всегда сжаты в линию и почти бесцветные, а во сне они приоткрываются почти по-детски, и исчезают морщинки в углах рта и на лбу возле ленты… лента Сычжуя, словно услышав, невесомо коснулась его щеки — Цзинъи подлетел слишком близко.       Следуй за мной, жестом показал Сычжуй и начал круто спускаться к речке, больше похожей на цепочку озёр — камни перегораживали русло чуть ли не через каждые сто шагов. Наверное, последняя чистая вода на этом пути.       Вэнь-лаоши догнал их через час, когда Цзинъи успел подстрелить большую форель и поставить котелок на костёр. Сегодня была его очередь готовить ужин, и Цзинъи помешивал рисово-рыбное варево и смотрел, как Сычжуй пишет про запас талисманы, разложив жёлтые листы бумаги на плоском камне. Всегда бы так — вот таким отрядом, только с теми, кого хочешь видеть… ещё бы Цзинь Лина сюда!       Нет, его нельзя, оборвал Цзинъи сам себя. Нельзя, пока с нами Призрачный Генерал. В последний раз, когда эти двое оказались вместе — на пути на лодках с Луаньцзан в Пристань Лотоса, — бедняга Цзинь Лин разрыдался так, что его едва смогли успокоить. Наверное, за всё время наших совместных странствий я впервые увидел, что этот цзиньский наследник не просто злая кукла, а живой человек, мальчишка, которому больно; и ведь так лихо сражался в луаньцзанской пещере, кто бы подумать мог!..       Он оглянулся на своих спутников. Лютый Призрачный Генерал склонился над Сычжуем, совсем как школьный учитель: «Если вписать вот в эту формацию знак огня, защитная мощь усилится… в Ордене Вэнь делали так». Последний, кто знает, как делали в Ордене Вэнь; каково это — быть последним?       — Пригодятся для ночёвки, — поймав его взгляд, пояснил Сычжуй, — за световой день мы до Буэтьен Чэн не дойдём, придётся обустраивать убежище.       Ужинали молча. «Пойду поищу тропу», уже в темноте сказал учитель Вэнь и исчез в лесу, а Цзинъи остался смотреть, как Сычжуй расстилает одеяла на очередной тростниковой постели — сто раз такое было и пусть ещё тысячу будет. Перед сном заново перевязали друг другу ленты, тоже давно привычный ритуал. «Здесь вообще бывают дожди»? — «Ни разу не заставал. Бывают, наверное, осенью». Дацзяосин заглядывал драконьим глазом в долину между двух скальных пиков — хорошо засыпать под таким ясным небом и никуда не спешить!              По землям Цишаня в этот раз они шли, как нож сквозь мягкое тесто. То ли они с Сычжуем действительно стали сильней, то ли их действия с Призрачным Генералом были лучше согласованы, но к вечеру второго дня мёртвые заросли сменились на мёртвые поля. «Где-нибудь здесь нужно будет поставить барьер, — объяснил Вэнь-лаоши, — дальше будет трудней». Цзинъи не спорил — в голове уже звенело от усталости. Позади осталась широкая тропа, почти дорога, освобождённая от нечисти. Впрочем, это ненадолго: всего через несколько дней она затянется.       Он впервые зашёл так глубоко в земли Цишаня. Здесь почти не встречалась вода, а та, что попадалась в стоячих озёрах, болотах и низинах ущелий, была чёрной, ледяной и наверняка отравленной. И звуки были тоже мёртвые: не шелест листьев и щебет птиц, а свист ветра в голых ветвях, шорох иссушённой земли и скрежет бесчисленной нежити. Сколько же надо потратить времени, сил и ци, чтобы вернуть этот мёртвый край к жизни, вылечить его?       — Здесь точно жили люди? — спросил он, глядя на очередные скорченные деревья по сторонам от дороги.       — Да, — подтвердил Вэнь-лаоши. — Здесь прежде были сады, мы с сестрой ходили сюда за персиками.       Персик, священное дерево… бывшее когда-то священным! то ли услышало слова, то ли просто уловило присутствие живых — вытянуло корявые руки-ветви в сторону дороги, зашаталось на комеле, жутковато напомнив того громадного мугуая в пограничном ущелье. «Ещё немного и оно научится ходить», пробормотал учитель Вэнь и сбросил с предплечья тяжёлую цепь. Бывшее персиковое дерево рассыпалось на обломки под резким взмахом. Цзинъи только и оставалось зябко поёжиться: от этой нечисти я не пойду подбирать кусок!       Он смотрел на мёртвый сад и видел совсем иную картинку: сочная зелень, яркие золотисто-алые плоды, звенящие птичьи голоса, — и двое в бело-алых одеждах, девушка и мальчик, идут по этой дороге с плетёными корзинками в руках, без всякого оружия. Как же неправильно всё то, что здесь случилось!.. предки рода Вэнь, надеюсь, вы спросили по всей строгости с Вэнь Жоханя... картинка задрожала, исчезла в пепельном мареве.       Под деревьями земля была исчерчена водными канавами, сухими и осыпающимися, но всё ещё заметными. От дороги сворачивала через сад просека — наверное, тоже была дорогой когда-то; в просвете виднелись остатки ограды и какие-то развалины. «Ночевать в усадьбе лучше, чем на открытом месте», — сказал Сычжуй, и учитель Вэнь кивнул, соглашаясь. Цзинъи кивнул тоже и в который уже раз взялся за флейту. Байюнчэ запела хрипловато, но всё же запела. Деревья-оборотни шарахнулись от дороги, убрали ветки.       Усадьба в этом саду когда-то была богатой: мощные воротные столбы, теперь похожие на выщербленные зубы; главный дом с крыльями-павильонами, обнимающими двор, — двор этот был устлан не щебнем, как казалось издали, а выбеленными костями, точнее, мелкими обломками костей. Учитель Вэнь круто свернул влево, обходя главный дом, — «слишком много мародёров сюда приходили и здесь остались». Под скелетом огромного платана, над высохшим прудом, стоял ещё один павильончик — четыре полуразрушенные стены и обвалившаяся крыша. «Сойдёт», — хором сказали все трое. Пыль скрипела под ногами, скрипела на зубах, даже в глазах, кажется, скрипела. «Не жалейте талисманов, — посоветовал Вэнь-лаоши, — мы сможем заночевать здесь на обратном пути». Цзинъи и Сычжуй одинаково кивнули. Всю дорогу по Цишаню они прошли пешком, даже речи не было о том, чтоб встать на мечи и долететь быстрее, — да, есть лёгкий путь, но если Призрачный Генерал идёт по земле, значит должны и мы.       И кто же будет очищать Запретные пустоши, заброшенные столько лет? ну хотя бы немножко очищать! Два последних Вэня — должны; ну и я тоже должен, потому что я их друг.       Сюда бы пару-другую Великих Орденов, думал Цзинъи, прилепляя талисманы к стволу дерева и к столбам ограды. Человек так тысячу, опытных, самых опытных! и на год-другой без отдыха и выхода, и без праздников, пока не закончат. Ну да что зря мечтать; за пятнадцать лет после окончания Войны Солнца всем сперва было не до того, потом опять не до того и наконец совсем не до того. Только Цзяны обустроили и укрепили границу на стыке своих владений и бывших вэньских земель, но и их хватает только на то, чтобы обороняться. Наши редкие набеги тоже ничего не решают, но чуть-чуть — это всё-таки больше чем ничего.       Внутри разрушенных стен тихо поднималась в неподвижный воздух мелодия «Покоя». Сычжуй играл устало — второй палец на правой руке, натруженный после хвата меча, цеплял струны, а не скользил по ним. Учитель Вэнь поднялся на платан, ступая по веткам будто по лестнице, и вернулся вниз в два прыжка, сказав короткое «безопасно». В старой усадебной конюшне ещё оставалось сено — они принесли по две большие охапки. Сычжуй закончил играть и принялся распаковывать цянькунь с запасами. «Окажи нам честь, дядя Нин: сядь с нами за стол». Словно кто-то из наших орденских, повторял себе Цзинъи, кто-то из младших адептов или даже из учеников, — сидит рядом, рассеянно глядя на невысокое пламя под котелком. Словно обычный человек.       Уснуть Цзинъи толком так и не смог. В кругу Барьера, конечно, дышалось легче, чем снаружи, но и здесь ощущалось незримое присутствие нежити — тёмное жило там, жаждало живого… если уж на меня так давит здешнее — чужое! — то каково же этим двоим, последним из рода Вэнь?.. Он поднялся с соломенной постели, когда едва-едва забрезжил рассвет. Умываться было нечем — воду взяли с собой в обрез, до ближайшего чистого озера полный день пути. Расчесал кое-как волосы, сел было на колени в пристойную позу для медитации — но засмотрелся на Сычжуя: тот спал в совершенно непристойной позе — свернувшись калачиком и натянув одеяло до подбородка. Лицо в полумраке казалось серым и слишком бледным; Цзинъи подобрался поближе, всмотрелся, тихо выдохнул: нет, лучше, чем кажется, но хуже, чем надо бы. Ничего удивительного, ведь вчера весь день шли, сражались, играли по очереди Удержание и Изгнание, два очень непростых приказа… сонный Сычжуй казался совсем мальчишкой — когда мы вообще успели повзрослеть?       Я ни за что его не разбужу, уверял сам себя Цзинъи. Вот только помогу убрать морщинку со лба — грустную морщинку от грустных снов. Точка Иньтан как раз рядом с этой морщинкой; он наклонился ниже, сдерживая дыхание. Нужно коснуться совсем чуть-чуть, легче крыла бабочки, только чтобы передать ци… а если — как в той книжке, которую он видел когда-то на столе у учениц Лань Динло? Там на картинке девушка в лекарском дасюшене с подвязанными рукавами дотрагивалась губами до точки Иньтан на лбу раненого юноши в иссечённом доспехе; Цзинъи ещё подумал тогда, что такое касание наверняка особенно целебное — ведь дыхание передаёт самую сильную, внутреннюю, сокровенную ци.       Это просто лечебное действие, убеждал он себя сейчас, наклоняясь всё ниже. Я всего лишь прогоняю твои плохие сны, А-Юань!       Лоб Сычжуя был тёплый и влажный; Цзинъи чуть задержал губы, чтобы подействовало наверняка. Подействовало: А-Юань улыбнулся и задышал ровнее и глубже. У самого Цзинъи пробежала настоящая волна от губ по щекам и дальше на шею, он даже проверил — точно ли отдал ци, а не забрал? нет, всё было сделано правильно. Он устроился рядом со спящим другом, привалившись плечами к стене, и стал смотреть, как над развалинами первые лучи солнца окрашивают цишаньское марево в алый цвет. Удивительно: эффект от такой несложной процедуры ничуть не хуже, чем от хорошей медитации! почему нас этому никогда не учили?       Днём Буэтъен Чэн был похож на раскалённую сковороду. Тусклое красное солнце было невыносимо горячим, и негде было спрятаться от него: только пыль и пепел висели в воздухе, и воздух становился горячим от пепла. Хорошо, что нечисти и нежити тоже не нравится дневная иссушающая жара: всё верно — смерти родственен холод… Большая часть немёртвых созданий скрывалась в дневных убежищах, ожидая сумерек, когда можно будет выйти на охоту.       Сколько же усилий приходится прикладывать ордену Цзян, чтобы не дать расползтись этому мёртвому пятну! и как же нелегко видеть учителю Вэню, во что превратился Цишань… Знает ли он в лицо кого-то из здешних лютых? встретил ли знакомых среди призраков?       Храм предков рода Вэнь стоял когда-то по левую руку от главных дворцовых строений и заметно ниже них — на целый уступ ниже. Там, наверху, ветер гнал столбы песка и пыли, и не было ничего выше этих столбов, ни одна крыша или балка не подпирала знойное небо — главный дом резиденции Буэтьен Чэн был уничтожен огромным пожаром, это знал каждый школьник. Здесь, внизу, тоже была гарь, обугленные покосившиеся колонны, разбросанные глыбы стен. Потрескавшаяся черепица хрустела под ногами так же громко, как сухие кости, — здесь костей было мало, словно здешние мёртвые рассыпались в пепел. Вместо алтаря возвышалась огромная базальтовая глыба, уходила ступенями вверх на два человеческих роста, и на ней были ровными рядами расставлены поминальные таблички, совсем обычные, чёрные с золотом. Пыли на каменных полках почти не было — словно кто-то её протирал.       Сычжуй положил на гладкий камень обе ладони и коснулся алтаря лбом, потом выпрямился, поклонился большим поклоном и застыл, словно тоже окаменел. Цзинъи стоял позади, за левым плечом, и думал о своих родителях, погибших где-то рядом, обо всех других людях, что погибли здесь, а бесслёзная сушь Буэтьен Чэн царапала его горло и губы. Через несчётное время оба они одинаково приложили ладони краем к лезвиям своих мечей. Кровь оставляла на почерневшем полу чёрные блестящие пятна. Знаки почтения тоже рисовали вместе — Сычжуй правой рукой, Цзинъи левой. Любые другие дары здесь были бы невозможны.       Ушедшие люди рода Вэнь, смотрите — мы стоим перед вами. Мы дети враждовавших кланов, но мы лучшие друзья. Война закончена. Вот теперь — закончена по-настоящему.       Не знаю, слышат ли мёртвые. Но хоть бы уже когда-нибудь услышали живые!       Несчётные цзянши и призраки внимали словам ритуала, не смея подойти ближе, но и не уходя прочь. Он думал о том, кем были когда-то эти несчастные создания, лишённые погребения и надежды на перерождение. Тоже слышат? неужели могут слышать? Поможет ли им хоть немного наша кровь? а наши слова?       — Идём, — сказал А-Юань и сжал его руку: правую левой, потому что стояли плечом к плечу. — Мы им сейчас не поможем.       — Давай хотя бы попытаемся, — возразил Цзинъи, когда они вышли из-под несуществующей крыши храма на закопчённые выщербленные ступени крыльца.       Учитель Вэнь всё это время ждал их снаружи и теперь совсем скрылся из виду, едва они достали гуцинь и флейту. Непременно попрошу прощения, думал Цзинъи, старательно протирая Байюнчэ, словно она успела тоже запылиться в цянькуне; конечно, не стоило бы поблизости от Призрачного Генерала играть Покой, но он наверняка поймёт, он всегда понимает. Флейта не звенела — звучала глухо, будто из-под земли; а у гуциня остались только три нижние струны и гудели как похоронный колокол, — давно привычное заклинание едва удалось доиграть.       Призрачное марево перед ними поредело едва-едва: ушли немногие. «Но всё-таки хоть кто-то ушёл», — выдохнул Цзинъи, убеждая себя и Сычжуя. Учитель Вэнь появился на пыльной дороге, еле видимый сквозь поднявшийся ветер. Поманил их ладонью: пора возвращаться. Мы ещё придём, упрямо обещал Цзинъи, привычно отмахиваясь мечом от немёртвых тварей. Мы непременно придём ещё.       В Персиковой усадьбе он почти повалился на соломенную лежанку. Ноги ныли так, словно прошагали тысячу ли — а ведь всего-то дошли до Буэтьен Чэн и вернулись обратно и даже почти не сражались всерьёз. Здешний воздух воистину выпивает все силы, проворчал Сычжуй, устраиваясь рядом. Учитель Вэнь остановился над ними — тёмная тень, закрывающая их от вечернего солнца. «Я могу развести огонь, А-Юань». Сычжуй вскинулся, будто подброшенный: «Я сам, Нин-санцонфу!» — конечно же, ведь Призрачный Генерал это инь, а огонь это чистая ян и вместе им нелегко… Цзинъи завозился, пытаясь встать: помогу. Сычжуй толкнул его в плечо: лежи. «Позову тебя, когда закипит чай; в каком рукаве твои травы?» Травы пахли живыми растениями, совсем не как здешние ветки.       В Буэтьен Чэн вечная тишина, только чуть слышный шелест песка по песку, праха по костям, рассыпающимся в пыль… и скрип костей, трущихся друг о друга. Пускаться в обратный путь сейчас, когда свет слабеет и собственные силы на исходе, — глупо. Восстанавливать ци здесь тяжело: петь заклинания не получалось — голос срывался на хрип. Как же Цзинъи тосковал о скалах среди волн прибоя в Десяти Гаванях!       Он сел ближе к костру — чтобы гул пламени и потрескивание дров заглушили проклятый шелест. Он не жалел, что вместе с Сычжуем приходит сюда. Землю, лишённую заклинателей и умершую из-за этого, нужно увидеть своими глазами. Нужно самому вдохнуть пепельный воздух, самому услышать, как звучит мир, где не осталось ничего живого. А некоторых стоило бы притащить сюда за шиворот и потыкать носом, чтобы посмотрели! может, хоть так смогут понять!       Цзинъи повернулся лицом к слепому солнцу и закрыл глаза. Ещё не время для медитации, но постараться стоило. Выровнять дыхание, выровнять биение сердца, отрешиться от внешнего… от такого внешнего хотелось отгородиться стеной.       Где-то в далёком далеке залаяла собака. Словно там была настоящая живая деревня с людьми, курами, осликами и, куда ж от них деться, — с собаками… Откуда здесь пёс? чудится? Лай стих, и Цзинъи снова сосредоточился, упорядочивая течение ци: медленно, нехотя, но силы возвращались, наполняя меридианы.       Топот лап зазвучал как заполошный стук сердца — слишком быстро. Сперва — вдалеке, едва слышно, потом — ближе, ближе и громче.       Пришлось открывать глаза.       Чёрный клубок шерсти нёсся, петляя между деревьями, а за ним, догоняя, — немёртвые непохороненные твари: пешие и всадники на призрачных конях, в туче пепла и пыли, — желающие отобрать жизнь и почувствовать себя живыми хоть на мгновение.       Сычжуй тоже уже стоял, вскинув лук, и тоже не стрелял, потому что чёрный шерстяной клубок был живым псом, ещё точнее — Феей, любимицей Цзинь Лина!..       …впору не верить своим глазам! здесь?! откуда?!       Оцепенение длилось меньше вдоха. Они оба, не сговариваясь, выстрелили — не в собаку, а в то, что гналось за ней в попытке сожрать. Слева, из-за развалин главного дома, одновременно со стрелами возник Вэнь-лаоши — одним громадным прыжком врезался в толпу призраков, засверкала железная цепь, прокатился нечеловеческий рёв. Тени шарахнулись прочь, а Фея, пролетев сквозь барьер, запрыгала вокруг Цзинъи и Сычжуя. Не обращая никакого внимания на Призрачного Генерала, она хватала их зубами за полы чжицзюев и за рукава, прихватывала клыками руки, скулила и тянула за собой. Можно было не говорить «что-то случилось с Цзинь Лином»!       — На мечи! — какая разница, кто скомандовал это?       Руины Буэтьен Чэн, озарённые багровым закатным солнцем, мелькали под ногами, сливаясь в грязную ленту. Впереди неслась чёрная собака, за ней — кажется, не касаясь растресканной земли подошвами сапог, — Призрачный Генерал, его боевые цепи отсвечивали алым, словно были в крови, хотя какая может быть кровь у здешней нежити! Цзинъи с Сычжуем летели следом, время от времени стрелами расчищая путь тем, кто бежал по земле. Сердце стучало всё быстрей в такт шагам бегущих, обещая беду.       Они вылетели на широкую пустую площадь перед руинами огромного, когда-то величественного здания. Здесь Цзинъи ещё не бывал, но взгляд мгновенно выхватил самое важное — огромную воронку в песке и камнях, настоящий кратер, слишком правильный для природной осыпи! Покосившийся чёрный алтарь на дальней стороне кренился, сползая по её склону.       Фея остановилась на краю обрыва и, закинув голову, завыла, словно по мёртвому.       Некогда думать почему. Внизу в воронке виднелась голова, почти засыпанная песком. Чёрные пряди волос растекались по дну, как лужица пролитой туши.       Вперёд и вниз! быстрей, чем падает камень.       Песок холодный и твёрдый, сдирает кожу с рук, но удалось подхватить безвольное тело под мышки и дёрнуть вверх. Хватит ли моих сил? где Сычжуй?..       Длинные суставчатые щупальца вырвались из песка, утонули снова, — и тело дёрнулось вниз, будто что-то тащило его.       Шаси! Песчаная смерть!       Казалось, спина сломается от усилия. Откуда-то сбоку ударила Белая Волна, песок пошёл рябью, тело начало подаваться. Хватка твари ослабла? Спасибо тебе, А-Юань! Гуцинь звучал как надо, самым лучшим звучанием звучал — замедлял, обессиливал, обескровливал тварь, а Цзинъи тянул и тянул и не перестал бы тянуть даже если бы умер.       Медленно, будто нехотя, из песка освобождалось тело в бело-золотом дасюшене. Руки в подвязанных рукавах висели как сломанные. Нечисть негодующе заскрипела, из воронки высунулось острое белое жало, длинное, как осадное копьё, зашарило в воздухе, целясь.       …не успею! Нечем отвечать — меч под ногами, нельзя ступать на песок, утонешь вместе с Цзинь Лином!..       …тяжёлая цепь пролетела из ниоткуда мимо них, обвилась вокруг жала, и оно рассыпалось осколками, словно было сделано из хрупкого весеннего льда.       Ещё рывок! и Юнъю рванулся вверх. Освобождённое тело было лёгким, совсем не таким тяжёлым, чтобы тащить его, надрывая жилы. Цзинъи некогда было смотреть вниз, в жерло воронки, где Призрачный Генерал сражался с шаси. Цзинь Лин висел в его руках как мёртвый и, кажется, не дышал…       Вдохнул песок? руками, скрещёнными на чужих рёбрах, Цзинъи ударил безвольное тело, как сделал бы с утонувшим.       Цзинь Лин закашлялся, жалобно всхлипнул и задышал. Удалось! Сердце шиди билось тихо и часто, Цзинъи едва слышал его за собственным, грохочущим в груди.       Надо быстрей убраться отсюда, надо вернуться в убежище, там можно будет помочь!       Цзинъи прижимал к себе Цзинь Лина, обхватив за плечи и за пояс. Чужая голова запрокинулась ему на плечо, и только поэтому он слышал неровные слабые вдохи, больше похожие на стоны. Быстрей! приказывал он то ли мечу, то ли самому себе. Юнъю под двойной тяжестью не мог лететь так высоко, как всегда. Самые шустрые и наглые твари пытались достать их с земли, но Сычжуй, и Призрачный Генерал, и Фея!.. и багровое солнце Цишаня, которое всё висело и висело на самом краю неба, словно нарочно оставалось защищать.       Цзинъи с Цзинь Лином на руках скорей свалился, чем спустился на каменную кладку двора внутри барьера. Насколько мог аккуратно уложил раненого на камни, едва смахнув с них пыль… так лучше: думать сейчас о нём просто как о раненом. Сейчас главное — привести его в чувство, остальное потом. Цзинъи прислушался: мелодия жизни Лина-шиди звучала почти правильно, только очень-очень тихо, почти неслышно. Песней Исцеления Тела Цзинъи мог бы поправить фальшь, а как сделать мелодию громче — не знал. На всякий случай он спел Исцеление, но не изменилось ровно ничего.       Сычжуй, спустившийся вслед за ними, бросил на них быстрый взгляд и пошёл разжигать костёр стеблями иссохших сорняков и обломками какой-то домашней утвари.       — Вскипяти воды, — попросил Цзинъи и кинул ему мешочек с травами. — Как Вэнь-лаоши и собака?       — Скоро будут здесь. Они справятся.       Цзинъи торопливо ощупывал безучастное, словно соломенная кукла, тело — явных повреждений не нащупывалось, но раненый дышал всё так же медленно и неровно, а руки и ноги были ледяными. Это значит… значит, надо… руки сами нащупали точки Шаохай, потом — Таньюань. По две больших Огненных капли в каждую! Цзинь Лин задышал ровнее и глубже, пульс забился и на шее, и на руках, но глаза так и оставались закрытыми.       Рядом с Тайюань пальцы ощутили что-то странное. Цзинъи поспешно задрал рукава выше локтей: два бледных круглых шрама, по одному на каждой руке, почти накрывали собой точки. Проклятый шаси! впрыснул яд?.. не похоже, но всё равно — противоядие вместе с целебным бальзамом на раны, и надо бы поискать — может, укусы есть ещё, и напоить восстанавливающим отваром по рецепту Вэнь Цюнлиня, как раз вода закипела. А-Юань кинул травы в котелок, душистый пар поплыл по лагерю.       Ещё один круглый след нашёлся под левым коленом… стоило бы снять штаны совсем, но ведь Цзинь Лин меня убьёт, когда очнётся… а он очнётся, обязательно! На правой ноге следов не было, хвала небесам; Цзинъи прибинтовывал травы к укусам, побольше, целыми пучками, чтобы наверняка. За барьером стало шумно, сквозь него пронеслась чёрная молния — Фея наконец догнала их. Цзинъи испугался, что собака помешает ему, но она уселась в ногах Цзинь Лина и, склонив голову, принялась смотреть, как Цзинъи стягивает с её хозяина грязную, облепленную песком одежду, накладывает исцеляющий бальзам, наматывает повязки, — словно понимала всё и лишь изредка поскуливала.       Скрип и вой снаружи опять стал ещё громче — Призрачный Генерал тоже вернулся. Цзинъи оглянулся на него, шагнувшего внутрь барьера, — учитель наверняка подскажет, что ещё можно сделать.       — Лань Цзинъи, достаточно, — приказал Призрачный Генерал; он заново обмотал цепи вокруг браслетов и осторожно коснулся запястья Цзинь Лина, щупая пульс. — Ты сделал что должно: наследник Цзинь очнётся, когда наберёт хоть немного сил. Сейчас всем необходим отдых.       — Он отравлен?       — Нет. Шаси не травит свои жертвы. Но вы успели в последний момент: Песчаная Смерть почти полностью выпил его.       — Я перелью ещё!       — Остановись. Если ты доведёшь себя до изнеможения, А-Юань не сможет завтра тащить вас двоих. Больного нужно просто согреть.       — Костёр, — сказал Сычжуй, подходя к ним. — Можно усадить Лина-шиди перед костром…       — Нет, — сказал Вэнь-дайфу. — От живого тепла жизнь укрепляется, живое тянется к жизни. Сейчас хорошо бы вам съесть что-нибудь сладкое и лечь рядом с ним, как можно ближе. Я разгоню дрянь за барьером, чтобы они вам не мешали.       Съесть что-нибудь сладкое? Такие приказы Цзинъи готов выполнять с удовольствием хоть три раза в день! и даже чаще! У нас есть цянькунь главы Не — и в нём всё ещё достаточно медовых булочек и ореховых печений с щедрых столов Десяти Гаваней!.. что же до другого приказа — что ж, ничего странного: нас ещё в детстве учили согревать друг друга именно так… жизненная необходимость, ничего такого!       Благоразумный Сычжуй разделил еду пополам и одну половину на три части — собака Цзинь Лина тоже заслуживала награды. Она брала еду из рук аккуратно, едва касаясь ладоней клыками, не как обычные псы, а поев, лизнула Сычжуя в щёку.       — Что это она? — удивился он.       — Барышня благодарит за угощение, — вспомнил Цзинъи их последнюю с Цзинь Лином Охоту. — Надеюсь, нам не придётся лизать её в щёчку в благодарность за помощь.       Фея укоризненно гавкнула и подставила под руку Цзинъи тяжёлую лобастую голову — показала, как благодарить правильно.       Потом устраивали гнездо… назвать постелью то, что получилось, было никак нельзя. На соломенную «кровать» в доме без крыши накидали дополнительно трухлявый камыш, похоже, сохранившийся ещё с осады Буэтъен Чэн и чудом не сгоревший. Поверх расстелили плащи, а к одеялам прибавили всю одежду что была, даже верхнее платье Цзинь Лина вытрясли от песка и оставили укрываться... раздеваться до чжуньи и раздевать других тоже было привычным делом ещё с детских времён. Цзинъи осторожно поднял Цзинь Лина, заново удивляясь, какой же он лёгкий и как просто его нести. Фея первой легла бок о бок с раненым хозяином — тоже знала, что нужно согреть.       — Зачем там посреди площади стояла эта чёрная штуковина? — спросил он Сычжуя, залезая под одеяла и стараясь аккуратней разложить одежду сверху. — Вэни что, жертвы там приносили по праздникам?       — Когда я был здесь полгода назад, — задумчиво ответил Сычжуй, — никакого алтаря на этом месте не было. Я бы запомнил.       — Если не было, то откуда… — начал было говорить Цзинъи и сам себя оборвал: всё было понятно и так.       — Знаешь… — задумчиво протянул Сычжуй, укладываясь с другого бока от Цзинь Лина. Фея нехотя уступила место. — Когда Нин-санцонфу убил шаси, этот алтарь провалился в воронку и его засыпало там… Давай спать. Сегодня всё равно ничего нового не узнаем.       Тело Цзинь Лина казалось холодным сквозь тонкий шёлк; Цзинъи прижался теснее, коленом к колену, перекинул руку ему через грудь. С той стороны было горячее плечо Сычжуя. Ничего, сейчас полечим и всё будет хорошо! Собака улеглась им всем троим на ноги — будто тёплая подушка в богатом доме. Костёр задумчиво потрескивал, разгоняя сгущающийся сумрак. Ночью надо будет подкинуть дров… сон навалился, не спрашивая.       …и выбросил Цзинъи наружу не предупреждая.       В темноте стоял стылый холод, словно и не было испепеляющего солнца днём. Цзинъи обнаружил, что по-прежнему обнимает Цзинь Лина, только тот уже лежал к нему спиной, — но так было даже удобнее и лежать, и согревать. От волос Цзинь Лина пахло странной смесью песка и пионовых лепестков — что, наша Юная Госпожа моет голову цветочной росой? Запах был приятный. Вставать отчаянно не хотелось. Костёр догорал — ну и пусть догорает… большая тёмная тень прошла в темноте рядом с тлеющими углями, затрещали и вспыхнули свежие ветки хвороста. Тень обрисовалась уже в дверном проёме — человеческий силуэт на фоне тусклых звёзд. Как же хорошо, что есть Призрачный Генерал! Собака сонно заворчала; «свой», шёпотом успокоил её Цзинъи. Цзинь Лин дышал ровно, хоть и медленно, и плечи его уже казались почти по-правильному тёплыми. Цзинъи тихонько нашарил ладонью руку Сычжуя на этом тёплом плече — да, Сычжуй тоже не разжимал объятий. Совсем как мы в детстве, только втроём, успокоил себя Цзинъи. У него отчаянно мёрзла спина — туда не хватало одеяла. Какая досада, что в этой дыре ни одного водопада и море так далеко! там мигом бы восстановил силы! Впрочем, если бы водопад здесь и нашёлся, там наверняка водится какая-нибудь дрянь. Цзинъи слушал чужое дыхание, тихий перестук сердца: мелодию жизни его шиди, не просто шиди — друга. Когда это Юная Госпожа успел стать другом?       Когда сражались плечом к плечу в пещере на Луаньцзан. Когда он вытащил нас из жутких воспоминаний Сычжуя. Когда охотились вместе в безымянном приграничном ущелье. Когда запускали фонарики… фонарики медленно проплыли мимо него по спокойной сонной реке — три и четвёртый, самый важный и нужный.