На твоей стороне

      Сердце в груди ноет и медленно истекает кровью, с каждым днем боль все тупее и размереннее, и однажды утром Анатолий просыпается с мыслью, что смирился с ней. А это значит одно: нужно возвращаться в Союз. Да, сейчас самое время: решиться и ринуться вперед, в неизвестность. Раньше он бы счел себя идиотом. Сейчас — другого выхода нет. И слова: «Так будет лучше для всех» уже не помогают, потому что ничего уже не будет лучше. Он, уставший беглец, вернется в лапы государства, которое вскормило его, но так и не смогло сделать из него раба. Зато один человек смог. И этот человек вчера смотрел ему в глаза с торжеством победителя. Хотя в такой игре есть ли настоящие победители, или только их тени, смутные, выцветшие? Молоков был таким — хотя страшно старался казаться своей лучшей версией, яркой картинкой с плакатов.       Анатолий знал: сам он сломлен. Трудно жить в одной стране, мыслями каждый вечер возвращаясь к другой. Трудно целовать одного человека, со злостью и потаенной нежностью вспоминая совсем другого. Союз беспощаден к таким, как он, а Молоков — часть этой системы, и всегда ею был. Сложно держать это в голове, когда весь сложенный из патриотических лозунгов и скроенный из знамен человек раз за разом показывал другого себя: чуткого, верного, доброго и в меру ироничного по отношению к политическому порядку и к себе. Наверное, за это Анатолий его и любил: за искры человечности, которые Молоков так старательно прятал от других и на которые был так щедр с ним. Что с ним стало теперь, (что стало по-настоящему?) со старым солдатом, искореженным винтиком системы? Сколько раз он проклинал Анатолия за то, что тот его предал? Сколько раз проклинал родную страну? Сможет ли он простить? Ни на один вопрос Сергиевский не может дать ответа.       В ночь перед отлетом ему снится заснеженная Москва, холодная и спокойная, такая неприступная. Ему надо вернуться туда. Почему-то во сне это не ощущается так страшно. Надо — как съесть кашу за завтраком в детстве. Надо — как заправить после сна постель. Надо — как увидеть того, кого давно мысленно похоронил.       — Что, если не смогу?       Его первый серьезный, по-настоящему серьезный шахматный турнир, до начала какие-то жалкие пятнадцать минут. Сергиевский зарывается рукой в волосы, комкает в руке бумажку с записанными ходами. Молоков пристально смотрит на него и поднимается из-за стола. Тихий смешок должен скрыть волнение, но вместо этого выдает его с головой.       — Ты же знаешь, Толя, я всегда буду рядом. У тебя все получится.       Ему двадцать два, Молокову — тридцать девять. Они знакомы год, но за это время успели сблизиться настолько, что Толя рассказывает ему все и даже немного больше, доверяет свои радости и тревоги и ждет одобрения, на которое Александр не скупится.       Толя целует его в губы впервые, потому что ему кажется, что только так он может выразить все, что чувствует к нему. В Союзе за это положена статья. В Союзе за такое могут и расстрелять. Толя пока не знает, что бояться сто́ит не режима, а самого́ себя. Не знает, что предаст этого человека, который все равно останется ему верным до конца. Не знает, потому что он молод, в голове — дым, а на губах — привкус коньяка, который Молоков пьет для храбрости, потому что сам волнуется больше, чем Сергиевский. И в ногах чувствуется такая слабость, что он обнимает Александра за шею, прижимаясь ближе и чувствуя жар чужого тела.       Молоков потерянно шепчет:       — Толя, ты чего?       А потом уже резче:       — Анатолий!       Но не отстраняет лица. И задыхаясь в лихорадочном приступе, Анатолий роняет голову ему на плечо, жмурясь и ожидая резкого слова, но натыкается на мягкую тишину. Ветер шелестит листвой за окном. Александр молчит, а потом поднимает ослабевшую руку, чтобы погладить Толю по спине. Почему в этом так много безысходности — об этом Сергиевский думает все оставшуюся жизнь.       Он просыпается в судорогах, мокрые от пота волосы падают на лоб. На часах пять двадцать утра, до рейса еще целых шесть часов. Он больше не спит, собирая вещи и изредка подходя к окну, чтобы наблюдать, как из-за острого силуэта домов медленно, неохотно, выкатывается солнце.       Аэропорт холодный и гулкий. Они летели на разных самолетах с разницей три часа, значит, все это время Молоков проторчал где-то в зале ожидания. Один. Его фигура гротескно выделяется на фоне отражающих свет дверей. Черный костюм и плащ, висящий на сгибе локтя. Безэмоциональное лицо. Сергиевский останавливается, ноги как будто прирастают к полу. Молоков еле заметно качает головой и делает к нему шаг. И еще один. И еще, пока не оказывается на расстоянии вытянутой руки.       — Так и собрался здесь стоять? Пойдем домой, Толя.       — У меня еще есть дом?       — Пойдем. — с нажимом говорит Молоков и забирает у него чемодан. Анатолий вздрагивает, вспоминая, какие раньше у него были теплые руки. Зачем думать об этом, когда все позади?       Со Светой они никогда больше не станут семьей. Поэтому — гостиничный номер. Простой, без излишеств, с простыми полосатыми обоями, торшером на тумбочке у стены. Клетчатые смешные шторы, зеленые с желтым. Люстра с тремя плафонами под потолком. Немного душно, но Молоков открывает окно, позволяя ветерку ворваться в комнату и взметнуть занавески. Сергиевский недоверчиво осматривается и наконец встречается взглядом с Молоковым, задавая ему безмолвный вопрос. Александр щурится и усмехается, а потом качает головой. «Нет, прослушки здесь нет». Да и зачем? Все и так ясно. »       — Сколько раз ты?.. — желал мне сгореть в аду.       Александр хмыкает, как раньше понимая с полуслова. Он всегда был чересчур понимающим. За это Анатолий его и любил. За это, и еще много за что.       — Ни разу.       В это верится с трудом.       — Ты, Толя, слишком много думаешь, — спокойно говорит Молоков, — расслабься.       «А ты слишком часто стараешься прочитать меня», — хочет огрызнуться Сергиевский, но слова застревают в горле неразорвавшимися пулями. Конечно, не знай Александр его уже столько лет, не лез бы со своими дурацкими советами. Живя в Лондоне, ненавидеть Молокова у Анатолия получалось лучше, чем любить. Еще сложнее было признаться себе, что в сердце вообще оставалось место для этой любви: неправильной и болезненной. Такой упоительной.       — Дай мне воды, — просит он. Графин с водой на соседнем столе, и он может сам достать до него, встав и сделав пару шагов, но Александр делает это за него, наливает воду в стакан и двигает к Анатолию. Саша, — невольно про себя произносит его имя Сергиевский. Саша — так он звал его давно, так давно, кажется, что это было в прошлой жизни. Она уже стерта в порошок, эта жизнь, и осыпается между пальцев прямо на шахматную доску. Он выиграл, но какой ценой? Такая победа сродни проигрышу. Тогда еще не было Флоренс, этого наваждения, прекрасного, как сама мечта, и такого же недосягаемого. Тогда были только они вдвоем, они и Света, которая, в отличие от Молокова, не была его выбором.       — Ты сможешь остаться на службе? — спрашивает Анатолий.       «Ты ждал меня?» хочет спросить он на самом деле.       — Тебя сейчас волнует это?       — Хочешь знать, что меня действительно волнует?       Молоков морщится.       — Пока неизвестно, — отрывисто говорит он. — Вряд ли меня посадят. Ошибку свою я исправил. А дальше — посмотрим. Одно ясно: на прежнее место меня не вернут. Скорее всего отправят макулатуру разгребать. Спасибо, что не под трибунал.       Анатолий сжимает кулаки, слишком остро понимая, по какому тонкому льду ходил все эти годы Молоков. Его могли посадить. Расстрелять. Его должны были посадить за то, что он упустил чемпиона. Оловянный солдатик чуть не упал в огонь. Он стоял так близко, и пламя лизало подошвы ботинок и обманчиво приятно грело голени, в любой момент грозясь захватить в смертельные объятья. И вот сейчас Саша снова перед ним, смотрит цепким, серым взглядом, не пытаясь проникнуть в душу, а просто наблюдая. Изучая заново. Где-то внутри ворочается глухая тоска по прошлому. По их прошлому.       — Тебе подыщут квартиру на первое время, — нарушает тишину бывший секундант.       — Я не смогу вернуться к семье?       Молоков приподнимает бровь, в проницательных глазах читается вопрос: «А ты хочешь?», и Анатолий мотает головой. Понятно. Хорошо. Черт.       — Если ты сейчас же не прекратишь анализировать все, что произошло, то сойдешь с ума. Все уже случилось, — наставительно говорит Александр.       — И что вы предлагаете, товарищ Молоков? — язвительно и смертельно уставши спрашивает Анатолий.       Молоков кривит рот, как будто ему претит нарочито чужое вежливое обращение. Он-то старался держаться с Сергиевским так, будто ничего не произошло. Но они оба знают: как раньше уже не будет.       — Я предлагаю тебе лечь спать. Прямо сейчас.       — Я не хочу спать, — звучит жалко, Анатолий собирает все силы, чтобы голос не дрожал, но накопленное за много месяцев жизни в неизвестности и страхе вдруг вырывается наружу несвязным потоком. — Я не смогу спать. После всего… Я думал, что смогу вырваться. Ты же понимаешь, ты все понимаешь, Саша! Ты все знал заранее. Почему со мной опять ты? Это же му́ка какая-то! Я думал, ты меня ненавидишь! А ты ведешь себя так, будто ничего не произошло! Но я предал свою страну, Саша! Предал тебя!       На голову внезапно опускается ладонь, и в горле становится ком. Сергиевский вздрагивает и уже хочет уклониться, но тут чужие пальцы зарываются в волосы с такой неистовой нежностью, что он закусывает губу. То ли выругаться, то ли разрыдаться под этой рукой, которая сейчас слишком беспощадна. «Зачем ты меня мучишь?» — хочет спросить он, а потом понимает, что от прикосновения становится легче. Он никогда не верил, что таким образом можно забрать тревоги, но у Саши это получается. Он всегда мог найти подход.       Сил поднять глаза уже нет. Рука исчезает, а вместе с ней и короткое чувство безопасности.       Молоков уходит из комнаты и оборачивается только у самого порога, сжимая губы в суровую нить и хмуря широкие брови. Сергиевский только сейчас замечает, как он постарел. Как вытянулось сухощавое лицо, заострился нос и стали пронзительнее серые и холодные глаза.       — Ты вернулся домой, Толя. Придется как-то с этим жить.       Фраза простая и какая-то банальная. Но лучших слов Анатолий не подобрал бы и сам. Жизнь не остановилась, не закончилась только потому, что он вернулся. Игра продолжается, теперь уже другими фигурами и на другой доске, и исход уже не так важен, но вот оно — клетчатое полотно, и нужно подвинуть пешку или сместить коня, нужно делать хотя бы что-нибудь, потому что без этого жизнь просто не имеет смысла.       — И все? Ты просто уйдешь? — хрипло каркает Сергиевский ему вслед и добавляет, — Там дождь.       Шуршание у двери замолкает. Анатолий как наяву видит перед собой нахмуренное лицо Молокова, а потом как тот скидывает плащ. Анатолий знает все до последней мелочи. Каждое его движение, каждый жест, каждую короткую, мимолетную ухмылку, искажающую бледное лицо. Он может написать по памяти его портрет в голове, и как только осознает, что за время на чужбине постарался забыть все, но выкинуть из головы этого человека не смог — сам пугается.       — А у тебя есть предложение получше? — это что, гребаное кокетство в голосе Молокова?       Сергиевский справляется с кривой усмешкой, оборачиваясь в сторону коридора. Тихо, они оба молчат по разные стороны стены.       — Там… Там в комнате есть диван, я видел, — хрипло начинает Сергиевский, — Вроде раскладывается.       Спустя несколько секунд Молоков появляется в проеме, чтобы облокотиться о дверной косяк. Лицо проясняется под натиском плохо скрываемой улыбки. Дождь за окном как по команде замолкает, и Молоков вопросительно поднимает брови, мол, что скажешь на это? Будешь искать другие предлоги, чтобы я остался? Но Сергиевский только машет рукой в сторону комнаты. Он так устал, что нет сил убеждать. Они уже давно не друзья. Но когда единственный человек, которому не наплевать, соглашается остаться, мир кажется не таким потерянным. Возможно, еще есть шанс если не склеить разбитую жизнь, то начать выстраивать новую. Возможно, у них даже получится.       — Я все еще на твоей стороне. И всегда был. Что бы ты там себе ни думал, — тихо говорит Молоков.       И Анатолий снова чувствует себя мальчишкой.