На твоей стороне

      Анатолий просыпается посреди ночи. Из открытого окна поддувает, с закрытым — душно. Он встает с постели и шлепает в другую комнату. Выкуривает сигарету из оставленной Александром на подоконнике пачки «Парламента». Что-то вечно, например, дурная привычка. Анатолий думает, что и он сам своего рода дурная привычка, от которой Молоков не может избавиться. Мог бы — не остался бы его встречать. Мог бы — не остался бы с ним в номере.       Пейзаж за окном не радует своим разнообразием: за темным рядом домов торчит острый шпиль сталинской высотки и полосатые заводские трубы. Серое, затянутое облаками небо. Москва не дружелюбна к нему, и вряд ли когда-то была.       Он возвращается в комнату. Тут тихо, и если бы он не знал, что Александр остался ночевать, можно было бы подумать, что комната пуста.       Толя садится на край дивана и смотрит на Молокова. Тот спит, подложив под голову согнутую в локте руку, расслабленное во сне лицо выглядит моложе. Широкая грудь мерно поднимается и опускается. Толя касается пальцами седых волос на виске — невесомо, мягко — чтобы не разбудить. На секунду ему кажется, что дыхание Саши сбивается, но тут же возвращается в норму. Веки со светлыми ресницами остаются сомкнуты, тонкие губы расслаблены, но все равно сохранили подобие жесткой гримасы. Бывших агентов КГБ не бывает. Слишком явная складка у рта не разглаживается даже во сне, придавая лицу суровое выражение. Толя очень хочет коснуться ее губами, но знает, что нельзя. Теперь нельзя. Вместо этого он очерчивает пальцем скулу, острую, как лезвие перочинного ножа.       — Щекотно вообще-то.       Сергиевский отдергивает руку, как от огня. В темноте блестят глаза. Блестят… хитро?       — Ты не спишь. — говорит он спокойно, но получается обвиняюще.       — Уже несколько минут, — хриплый ответ.       — Почему не сказал?       — Мне было интересно, что ты будешь делать дальше, — звучит слегка вызывающе. Неожиданно сверкает улыбка — острая, похожая на оскал.       Жалкая секунда на раздумья, и Сергиевский наклоняется к нему, зная, что получит твердый отказ или даже подзатыльник. А может его сейчас скрутят, завалят на постель и уткнут лицом в подушку, таким образом преподавая урок, а потом отправят спать, как непослушного мальчишку, который всегда хотел слишком многого.       Потому что остаться на его стороне для Молокова еще не значит простить.       Но внезапно он чувствует давление чужой ладони на затылке, не навязчивое, но вполне однозначное, а затем еле слышный шепот:       — Иди ко мне.       Их губы встречаются так неожиданно, что проходит несколько мгновений перед тем, как Сергиевский осознает, что его настойчиво целуют. Молоков отстраняется только на секунду, чтобы обжечь его пристальным, нечитаемым взглядом, а потом снова приникает к его губам. Толя опускается рукой на подушку рядом с его головой, торопливо отвечая на поцелуй. Он как будто боится, что Саша передумает, сочтет это все ошибкой. Это и есть ошибка.       Он пропускает тот момент, когда оказывается утянут под смятое одеяло и прижат к горячему телу. Это настолько хорошо, что даже плохо. Александр снова усмехается, скупо исследуя его лицо жёстким губами, а спину и плечи — ладонями, шершавыми и теплыми. Хорошо, что он молчит, Сергиевский не вынес бы сейчас ни его сожалений, ни нравоучений.       В одном Анатолий оказался прав: его правда валят на диван спиной, и Молоков слишком быстро оказывается сверху, помогая ему стащить футболку и оглаживая нетерпеливыми руками грудь. Толя вытягивает шею и беззастенчиво утыкается губами ему в губы, в подбородок, в шею, чувствуя еле заметный горьковатый аромат. Чужой. За то время, что они не виделись, он сменил одеколон. Этот тяжелее, но подобран идеально. Анатолий только успевает подумать об этом, как его переворачивают на живот, прижимая к постели. Внутри будто что-то мгновенно обрывается, на лбу выступает холодный пот. Он утыкается лицом в подушку, вдруг отчетливо понимая, как все это выглядит со стороны. Он это заслужил. И то, что произойдет следом, будет правильно. Он с трудом заставляет себя прогнуться в пояснице, чувствуя, как от накатившего страха сводит челюсть. В голове набатом стучит одно единственное слово: «заслужил». Оказывается, он даже вымученно произносит это вслух, потому что Молоков замирает, а потом осторожно касается раскрытой ладонью места между его лопаток. Вдруг мягко целует в плечо.       — Толя? Если ты собрался таким образом вымаливать прощение, то это ты зря. Я уже простил.       — Тогда зачем?..       — Подумал, так удобнее, — он пожимает плечами, но видя скованную позу Сергиевского, хватает его за руку, заставляя обернуться и посмотреть на себя, — Толик, ты чего? Хочешь, мы это прекратим?       Видя в серых глазах волнение, Сергиевский не отвечает. В душе вспыхивает досада на самого себя. Почему он не подумал, что Молоков так же, как и он, неопытен и не знает, как себя вести?       Год в Лондоне. Он был счастлив. Счастлив ли? Тогда он не хотел признаваться, что мечтал о том, что происходит прямо сейчас, уже очень давно. С Флоренс было хорошо. Так хорошо здесь уже не будет, но по-другому Анатолий не хочет.       Он молча переводит взгляд на Молокова. Тот терпеливо ждет ответ, и его лицо со сдвинутыми бровями и почти ласковыми глазами напоминает Сергиевскому о том, чего он хотел. Отныне никаких сомнений и сожелений.       — Саша, — выдыхает он, и от чертовой нежности немеют губы.       — Толя…       Анатолий снова целует его, молясь, чтобы поцелуй не вышел слишком благодарным. Саша тактично не замечает его блестящих глаз.       Молоков курит, накинув рубашку и высунувшись в окно. Там брезжит рассвет и, постепенно набирая гул, просыпается проспект. Впереди комиссия и еще какая-то ерунда. Думать о предстоящем дне не хочется, но его наступление неумолимо, и сейчас Анатолий не испытывает ничего, кроме всепоглощающей благодарности к человеку, который не оставил его в такой трудный момент.       — Хорошо, что ты вернулся, — у Саши трескается голос. Сергиевский боится себе признаться, но, кажется, знает, какое у него выражение лица.       — Я могу остаться с тобой?       Молоков оборачивается. Рассвет за его спиной дает первый слабый всполох.       — Тебе не нужно спрашивать разрешения.