ладно, нафиг снувенов

Я вижу. Вижу кровь, вижу боль, вижу страх, болезненный страх остаться одному. Вечно вижу, и чувствую каждым миллиметром кожи, как ты смеёшься, и глаза сияют, пока сердце не останавливается, и глаза не стекленеют. И когда жизнь утекает из твоих ран, красным пятном расплываясь под тобой, я ничего не могу поделать. Ты знал, ты всегда знал, кто предаст тебя. Но всё равно обнимал его, шутил с ним, улыбался его словам. О, как же теперь ничтожен весь мир, когда я стою и смотрю на тебя. Когда ты слабо хрипишь, пытаясь не умереть, и струйка крови вытекает из твоего смеющегося рта. Ты умираешь. Умираешь так красиво, так завораживающе, так… живо. Реальность рушится, когда судорога проходит по твоему телу, и ты хочешь ухватить момент, вздохнуть глубже, набирая в лёгкие столько воздуха, сколько сможешь, пока ещё есть время. В этом весь ты — выжить любой ценой, не умереть, не погибнуть, не упасть на колени, и не сломаться. Встать и идти. И мне кажется, что сейчас ты сможешь победить в этой заведомо проигрышной схватке, что встанешь с колен, шатко, неуверенно, но встанешь. И всё же этого не происходит — ты наоборот валишься на бок, неловко, но всё равно это выглядит чем-то твоим. Изящный, и в ту же секунду неуклюжий, но ты. Я помню, ты хотел погибнуть красиво. Мне жаль. Не слишком красиво. Ты бы раскритиковал свою смерть вдоль и поперёк, но для меня — идеально. Чуть менее идеально, чем я представлял, скрывая за маской лихорадочное предвкушение. Холодные глаза таили в себе огонь, и ты знал это, как никто другой. Ты пробуждал во мне огонь, сначала — невольно, а затем — намеренно. Только ты мог управлять мной, и с каждой секундой вместе, я всё больше приближался к тебе, и всё больше распалялся мой разум, с безумными, до дрожи прекрасными фантазиями наёмного убийцы. — Не плачь, — неотрывно смотрю я на тебя, — не порть, пожалуйста, не порть… И ты застываешь, и в последний раз смотришь на меня своим особенным взглядом. Сейчас к нему примешан ужас, и боль, и непонимание, но это всё ещё твой взгляд. Я киваю. Медленно опускаюсь на колени, и провожу рукой по ещё тёплому, бледному лицу. Глаза уже мертвы — глаза-стёклышки. Пасмурное небо. И улыбка померкла. Солнце ушло, ничего не оставив. Теперь это лишь пародия на тебя, но в моей памяти навечно секунды между жизнью и смертью, отчаяние, переходящее в немой крик, и наконец, тишина. Блаженная, спокойная тишина. Я поднимаюсь, и ещё раз окидываю взглядом тебя. Точнее, уже не тебя, ты перестал быть собой, когда я вонзил в тебя свой острый кинжал, тот, который ты чаще всего заимствовал у меня без моего ведома. Он острее всех, и теперь хранит память о тебе. Я сберегу его, чтобы помнить. Такое нельзя забыть, это станет большим упущением, а потому, я поднимаю голову и смотрю в тёмное, мрачное небо. Сегодня оно необыкновенно прекрасно в своей тревожной печали.