Imperare orbi universae

Лето 1809 года выдалось на редкость жарким. Казалось, ещё немного, и каждодневные тряски по пыльным имперским дорогам доведут австрийского посланника если не до отчаяния, то до крайней степени отчуждения. Ничто так не указывало Меттерниху на собственное незавидное положение как бесчисленные проволочки с его обменом на представителя французского дипломатического корпуса. Пускай генерал Савари и попытался подсластить очередную пилюлю, поданную им узнику – узнику в доме собственной матери! – подобные уловки не могли ввести Клеменса в заблуждение. Он отказывался признавать себя военнопленным и откровенно заявил об этом подручному Наполеона, однако обстоятельства вновь оказались выше него. Всё же из посольской миссии граф возвращался в отнюдь не спокойное время. Сколько усилий не прикладывал он, оббивая пороги парижских салонов на протяжении минувшего полугода, последнее слово оставалось за канцлером Штадионом, о чьей позиции Клеменсу стало известно заранее. Очередная война не заставила себя долго ждать. Она высасывала последние средства из поредевшей имперской казны, месяцами опустошала земли Верхней и Нижней Австрии, в то время как французы чувствовали себя в Вене и Шёнбрунне полноправными хозяевами. Чудо Асперна вдохнуло в дело партии войны новую жизнь: триумф эрцгерцога Карла подарил надежду солдатам и офицерам, а дипломатические корпуса с обеих сторон немедля оживились перспективой перемирия, которое было бы заключено на условиях, куда более выгодных для австрийцев, располагавших внушительным плацдармом для ведения затяжной борьбы. Богемия, Моравия, Венгрия, земли Штирии и Каринтии по-прежнему оставались во власти эрцгерцогов, стягивавших свои армии всё ближе к захваченной столице. Перспектива генерального сражения маячила на горизонте. Целый месяц Клеменсу пришлось провести в томительном ожидании. Скоро он получит желанную свободу и отправится в главную квартиру, дабы лично засвидетельствовать своё почтение императору Францу впервые за несколько лет… Одна мысль о грядущем освобождении позволяла дышать полной грудью. Изматывающее путешествие подходило к концу. Кортеж катил по высокому берегу Дуная, медленно, но верно приближая заветную минуту. Меттерниху оставалось молчаливо созерцать сменяющийся пейзаж за окном в надежде на некое чудесное откровение. Спустя пару минут, казалось, тянувшихся вечность, взор его льдистых глаз обратился к предметам насущным: скользнул по лицу молодого полковника, неотступно сопровождавшего графа на протяжении минувших недель. Удивительное свойство присуще французам: любезность – подлинный конёк этой беспокойной нации. Для человека всякого состояния маска учтивости подобна второму лицу. А уж высшие слои общества – как среди представителей ancien régime, так и в кругах новой имперской знати – насквозь пронизаны лживым притворством. Ни один европейский двор не может похвастаться подобной искусностью: Англия высокомерна и холодна, Россия ветреная, наглая и разнузданная. Империя же — обитель добродетели, постоянства, баснословной щедрости и… ярости. Подавленной ярости, вспышками вырывающейся наружу. Даже он, молодой дипломат, чьи таланты признали в одной из лучших школ Европы, порой ощущает клокочущее недовольство, комом подступающее к горлу. Впрочем, изъявление оного перед лицом оппонента – ужасающий mauvais ton. Для желчных замечаний, невоздержанных и кипучих, найдётся лист бумаги побольше да перо поострее. В повседневном же обращении хватает уловок, позволяющих сгладить первое впечатление. Так и теперь, ощутив на себе ответный взгляд любезнейшего из конвоиров, граф Меттерних обращается к вернейшему средству. Материнский веер, сиротливо покоившийся на кофейном столике в Грюнберге, откуда забрал он его с собой - на удачу, скрывает усмешку, тронувшую уголки чувственных губ. Хитрый прищур сближает образ посланника с коварным лисом из старых французских сказок. Незадолго до отъезда мсье Талейран, уловивший огненный блик в пудреных волосах подопечного, не преминул со смешком указать Клеменсу на сие любопытное сходство. Воистину старая лисица пригрела лисёнка, то и дело норовившего цапнуть её за кончик распушенного хвоста. При виде подобных ужимок князь Эстерхази, составлявший послу компанию в главной карете, с трудом давит непрошеную улыбку. Дипломатическому этикету следует учиться у лучших. Многие бы поспорили с Паулем насчёт подобной оценки, однако молодой атташе, наблюдавший в Париже за восхождением новой звезды имперской дипломатии, не нуждался в советах графских завистников. Хотя ловкости, дабы исправить оплошность, ему не хватает: полковник Ави тотчас подметил перемену в чужом настроении и, демонстративно улыбнувшись в ответ, уже собирался было осведомиться о причине подобного оживления… Как вдруг тень всадника, пронёсшегося мимо кареты, и громогласные оклики сопровождавших кортеж егерей заставили всех троих одновременно переглянуться. В фигуре полковника читалось явное напряжение. Законы военного времени обязывают держать ухо востро. И пусть Клеменс не верит в вероломство своих соотечественников — особенно после достижения дипломатического компромисса, — чутьё сподвигло его откинуть штору в тот самый момент, когда круп лошади вновь поравнялся с каретой. Могучий липициан летит стрелой, взрывая копытами пыльную землю, а всадник почти сливается с ним. Белоснежный конь, сукно мундира, пудра на вороных волосах. Алые обшлага, воротник и лицо, раскрасневшееся от быстрой скачки. — Неужто вы, князь? - повышает Меттерних голос, бесстрашно высовываясь из кареты под сдавленное восклицание спутника. - Какими судьбами? — Долг зовёт, граф! Шварценберг сдавливает шенкелями круп разгорячённого скакуна, готового пуститься в галоп по первому зову. — Сами понимаете, нынче мне в Петербурге нечего делать. — И всё же надеюсь, вести вы привезли добрые. — Вне всяких сомнений! Я бы и вас о многом желал расспросить. Ну да скоро представится такая возможность. Клеменс многозначительно ухмыляется, обмахиваясь веером с непревзойдённым изяществом. — Столько лет прошло, а вы не изменились ни капли. Вместо ответа Карл вскидывает бровь, крепче сжимая поводья. — Это по-вашему дурно? — Отнюдь! Людей, подобных вам, в империи днём с огнём не сыскать… Добродушная улыбка на устах бравого кавалериста вмиг становится шире. — Однако я удивлён, что вы до сих пор не на поли брани, mein Lieber. Улыбка военного дрогнула, взгляд пытливых глаз из стороны в сторону скачет. — Я вызвался самолично. Хотел встретить вас и доставить к Его Величеству в целости и сохранности. — С подобными намерениями вы запоздали, смею сказать. Шлёпнуть бы старого знакомого веером по руке за все несвоевременные благородные жесты, пусть до Шварценберга он теперь не дотянется вовсе. В следующую секунду слуха достиг чужой заразительный хохот. — Будьте снисходительны к нашей артиллерии, mon ami! Она ведь оправдывает возложенные на неё ожидания. Ещё немного, и у князя от смеха и бьющего в лицо ветра заслезятся глаза. Приветливая улыбка Клеменса вмиг становится кислой. — Не мне рассказывать вам о дипломатической неприкосновенности, Филипп. Подобная оплошность стоила нам задержки в несколько дней. И если бы вас угораздило числиться фельдцейхмейстером, я бы тотчас велел с ваших людей три шкуры спустить. — Не беспокойтесь! — выражение лица Шварценберга приобрело былые мягкость и добродушие. — Как прибудете в Акс, поведаете мне обо всех неурядицах. Я постараюсь решить дело миром. Да и эрцгерцог-палатин радушно вас примет. На этот счёт у Клеменса имелись некоторые соображения. Зато известие о том, что город, где должен был состояться обмен, вновь находится под контролем имперских дивизионов, доставило ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Оживлённый диалог вызвал немалый интерес у обоих спутников графа. У французского полковника к тому же подлинное беспокойство, ибо вёлся тот от начала и до конца по-немецки. Посему, когда Меттерних откинулся обратно на подушки кареты, а Шварценберг, отдав честь ему и графским попутчикам, пустил коня вскачь, направляясь к расположенным за ближайшим перелеском аванпостам, полковник Ави словно намеревался прожечь посланника взглядом насквозь. — Кто это был, ваша милость? На сей раз Клеменс усмехнулся открыто, без всяких ужимок. — Старый друг и коллега по ремеслу. Он приехал предупредить нас о том, что Акс нынче занят войсками Его Высочества эрцгерцога Йозефа. Лицо полковника тут же вытянулось от изумления. — Как? Неужели генерал Монбрен эвакуировал авангард? — По всей видимости. Ну да не о чем беспокоиться! Как я и мои подчинённые находились всё это время под вашей защитой, так вы и ваши солдаты отныне будете под моей. После столь громкого заявления взор Клеменса становится демонстративно-скучающим. Подобные заверения вряд ли принесут полковнику облегчение. Зато в улыбке Эстерхази ни следа не осталось от былых сдержанности и фальши.