Imperare orbi universae

К тому времени, когда на политическом горизонте Европы разразились революционные грозы, склонности, привитые им с нежного возраста, остались при них уже навсегда. Они были детьми своего века, впитавшими в себя плоды достижений величайших из современников, почитавшими многовековое наследие предков. Удивительно целостные в союзе Просвещения и старых порядков, подкреплённом почтением к Господу, привязанностью к родным местам и семейному очагу. Передовые научные знания, философские веяния, предания старины, излагаемые на мёртвых и живых языках, вносили существенный вклад в формирование личностей тех, кто однажды посвятил силы и время учению. Несмотря на разностороннее воспитание, в юные годы Карл не чувствовал выдающихся склонностей к ним. Само собой, загадки природы внушали трепет наравне с откровениями божественного свойства, и всё же сии материи оставались уделом кабинетных учёных. Сыну вельможи, коему вскорости предстоял выход в большой имперский свет, полезнее были иные науки, чей гранит тот грыз с прилежностью, свойственной для него с малых лет. Порой своё брало ребяческое озорство: физические упражнения, игры с братьями и сёстрами на лесистых просторах богемского края Карл иной раз предпочитал долговременному заточению в стенах древних родовых замков. Из всех людей лишь отцу Всеттечке удавалось увлечь юного принца настолько, что тот добровольно соглашался приносить подобные жертвы. Часами просиживая над библиотечными книгами, слушая доходчивые разъяснения профессора синтаксиса, Карл испытывал к нему такое почтение, какое только может испытывать к наставнику ученик. После каждой из лекций брался он за перо и чернила, выводил строчку за строчкой до тех пор, пока сам не оставался доволен. Пока отец Венцеслав не трепал способного мальчугана по голове. В те дни Карл грезил лишь об одном: как бы после обеда в тесном семейном кругу поскорее удрать в верхние покои замка и завладеть очередным фолиантом, повествующем о подвигах героев давно минувших лет. Так постепенно воспринял он азы причудливого славянского диалекта на радость наставнику, коренному богемцу. Тогда же познал вкус к языку соседнего королевства, распространившего своё влияние в сфере мод на остальной цивилизованный мир. Говорить по-французски, писать и даже думать. Разумеется, Карл не забывал о родном языке, его звучной мощи и выразительности, однако внешние обстоятельства предопределили конечный исход: на французском свободно общалось всё ближайшее окружение юного князя. По-французски можно было объясниться с нужными людьми где угодно, куда бы не забросила военного по призванию злодейка-Судьба. Чем старше Шварценберг становился, тем больше открытий совершал он на собственном опыте. В конце концов уяснил: на французском не менее приятно рассуждать о любви. Облечь искреннюю привязанность в выражения весомые и утончённые, пронзительные и вдумчивые - всё это доставляло отраду сердцу, не находившему себе места от чувств. Практики для употребления сего словаря хватало им во все времена. Сверстники благородных кровей, съезжавшиеся в Вену со всех концов обширной монархии, были не прочь блеснуть мастерством владения как языком империи, так и высшего света. Непринуждённые беседы вкупе с прочтением новых литературных произведений сеяли семена в благодатную почву. Карлу оставалось только внимать и брать на заметку всё самое лучшее, пускай до поры, до времени не хватало ему собеседника, который приятно удивил бы юного князя своими познаниями и мастерством. В тот день, когда дороги их, по воле случая, пересеклись вновь, Карл, наконец, осознал, какой удивительный человек оказался с ним рядом. Даже перед лицом смертельной опасности, явившейся ему во французском обличие, граф Меттерних остался верен детским привычкам. Не удосужившись разобраться в том, насколько подкован его спаситель и негаданный собеседник, Клеменс принялся вести с ним вдумчивые разговоры на языке придорожных грабителей и кровожадных революционеров – многочисленных врагов державы, которой оба служили верой и правдой. Тогда показался он Карлу одним из тех природных чудес, некогда будораживших его детское воображение. И теперь Шварценберг самостоятельно приступал к изучению оного, в свою очередь став подопытным для не менее расчётливого знакомца. Увы, эксперименту сопутствовала изрядная доля разочарования. После воссоединения в Вене по прошествии полутора лет Карл обнаружил, что обворожительный пришелец с Райна нуждается отнюдь не в тех навыках, на которые Шварценберг рассчитывал сам. Меттерних желал общаться со сверстником исключительно по-немецки. Лукаво жмурясь, Клеменс ссылался на отцовскую волю, на то, что вскоре прослывёт в придворных кругах совершенным французом. И один Бог ведал, не вложат ли злые языки в сие клеймо якобинскую нотку. Карл хорошо представлял, сколь бывает жесток высший свет даже при тех любопытстве и мягкости, что свойственны Вене – ей и ей одной. А потому, повинуясь рыцарскому порыву души, согласился на всё. Следующие несколько месяцев пролетели для них незаметно. Лишь в минуту расставания Клеменс озадачил его неожиданной просьбой: попросил изложить в пространном письме по-французски суждения о беспорядках, царивших в Европе, коли выдастся такая возможность. Очередная милость, способная удовлетворить дружеское любопытство, хотя бы ненадолго развеять скуку того, кто оставался прикован на ближайшие годы к порогу чужого дома, ставшего в одночасье родным. Вскоре Шварценберг отправился в гущу боя, туда, где ему было самое место. А ещё через несколько месяцев во дворец Кауницев постучался одинокий фельдфебель, принёсший известия о судьбах тех, кому суждено десятилетиями прозябать на передовой. К вящему изумлению окружающих, графу Меттерниху тоже предназначался пакет. Неприметный, но запечатанный надёжнейшим образом. В тиши последующих вечеров Клеменс сосредоточенно вчитывался в стройные ряды слов, подобранных скрупулёзно и вдумчиво, местами с излишней витиеватостью. К счастью, впечатления от написанного сия громоздкость не портила совершенно. И покуда молодая супруга, робко глядевшая на человека, коего полюбила всем сердцем, в одиночестве отходила ко сну, Клеменс раз за разом просматривал письмо, почти полноценный трактат - изложение политических убеждений и дружеских чаяний. Подумать только: при всех опасностях ведения подобных разговоров на языке врагов и их ближайшего окружения молодой князь, отпрыск одной из благороднейших фамилий монархии, пошёл навстречу ему. Доверился чужаку, которого за глаза уже презирало достаточно влиятельных персон при дворе. «Avec tout le respect, mon ami.

Votre Charles»

С минуту Клеменс разглядывал строчки, венчавшие собой чужие пространные размышления. Впервые за долгое время он уловил дуновение ветерка в позолоченной клетке, удовлетворявшей врождённую тягу к роскоши, но не сулившей внятных перспектив. Пускай имя графа связали прочными узами с наследием дипломатической традиции уходящего века, самостоятельные шаги на сём поприще были у молодожёнов ещё впереди. А до той поры сколько придётся ждать им с Элеонорой? Год? Два? Или, быть может, все три? Срок, так или иначе, солидный для устроения семейной жизни, как то предполагал супружеский долг. Оглянувшись украдкой на приоткрытую дверь общей спальни, Клеменс, наконец, поднялся из-за стола. Как вдруг, собирая в одну кипу бумаги, безотчётно поднёс листы совсем близко к лицу. Запах дыма костров, дублёной кожи, едва уловимый аромат Кёльнской воды. Вскоре сомнения уступили место довольству. А на бумаге поверх сердечного «Votre Charles» остался влажный след от поцелуя.