Imperare orbi universae

Сколько Шварценберг себя помнит, мода всегда была к ним строга. В конце концов слом старой обыденности привнёс в неё свежие веяния, по-своему изящные, свободные от тяжеловесной роскоши минувшего века. В первую очередь уловил оные пол прекрасный. Наблюдая за тем, как женское тело, окутанное столькими таинствами и запретами, постепенно становится зрелищем едва ли не общедоступным, Карл только усмехался тихонько. Ханжество ему не было свойственно, да и всякое пребывание подле горячо любимой супруги, такой же открытой, прямолинейной, готовой воспринимать всё новое в пределах разумного, оттого становилось чуточку слаще. Сентиментальные глупости, однако князь ничего не мог поделать с собой. Не менее томные чувства испытал он, впервые осознав привязанность толка иного. Благо от соблазна берегли слои шёлка, муслина и тонкого хлопка, даже проходимца преображавшие в приличного человека. Графу Меттерниху не надобно и того: счастливая внешность вкупе с природным очарованием завораживала любого. Некто, подобный ему, обязан был стать поклонником прелестницы-Моды, и Клеменс, наконец, мог удивить постоянством одной из своих сердечных привязанностей. Утончённое щегольство красило его ещё в годы славного века, закономерно отбывавшего в небытие. Охваченный смутными чувствами Карл любовался им тогда без стеснения. Ведь Клеменсом восхищались даже злостные неприятели и завистники. Спустя годы сие очарование укрепилось. Как пёстрые камзолы столетья минувшего, так и форменные сюртуки настоящего Меттерних носил с неподражаемыми достоинством и изяществом. Перед его ликом меркли иные придворные франты, в избытке присутствовавшие при любом из европейских дворов. По крайней мере, так казалось самому Шварценбергу. А у искреннего восхищения поистине бездонная глубина. Своего пика оное достигало при мыслях о том, что таилось под этой закрытостью, свойственной миру мужского костюма. Узость отдельных частей гардероба зачастую не щадила изъянов фигуры, доставляя лично фельдмаршалу немало хлопот. Зато шейные платки, галстуки, накрахмаленные воротники и манжеты рубашек надёжно скрывали от людских глаз много чего любопытного. Далеко не всегда зрелище то было приятным: временами, стоя перед ростовым зеркалом в спальне, Карл чертыхался, осматривая собственное тело, болезненно полное, покрытое блёклыми шрамами и следами ушибов. Живая летопись - послужной список, высеченный не в горной породе, а на человеческой плоти, смертной, но способной многое претерпеть. Подобное его смущало отчасти. В те времена, когда он ещё предавался «отдыху», прельщающему воинов всех званий и возрастов, беспокоило мало, но как только в жизни появилась любовь… Боязнь выглядеть несуразным в глазах женщины, обожаемой всей душой. Опасение, что сей вид оттолкнёт человека, в одночасье ставшего желанным и дорогим. Безотчётный страх уродства перед совершенством. Возлюбленная Нани была для него таковой. Таким был и Клеменс: от припудренной макушки до кончиков унизанных перстнями пальцев. И всё же милее прочего сердцу Карла оказались веснушки. О дивный контраст - светлый лик без изъянов и точёные плечи, по которым словно бисер рассыпали золотой… *** Воспоминание обосновалось в памяти на долгие годы: парижские дни, нескончаемая череда празднеств по случаю свадьбы императора Наполеона. Проводы, хлопоты, фанфары, подвенечные колокола. Двуличное празднество, затянувшееся на целое полугодие. Судьба эрцгерцогини Марии Луизы волновала многих подданных имперской короны, однако государственный интерес вновь оказался превыше рядовых сантиментов. Клеменс гордился тем, с какой ловкостью претворили в жизнь очередной династический проект, подлинный конёк Габсбургской дипломатии во все времена. Гордился своей супругой, не отступавшей ни на шаг от Бонапарта и его ближайшего окружения, гордился прозорливостью мсье Флоре, гордился им, Шварценбергом, своим доверенным лицом во французской столице, пускай не единственным. Далеко не единственным. С момента прибытия министра, пустившегося по следам свадебного кортежа дочери их августейшего повелителя, не знали они ни дня отдыха, ни дня покоя. Для цвета европейского дворянства, собравшегося по случаю в пределах столичных стен и загородных дворцов, то была увеселительная прогулка - не миссия, связанная с исполнением деловых обязательств. На их же плечах лежало бремя великой ответственности… Благо было, с кем оное разделить. И хотя Меттерних в качестве основной резиденции предпочёл особняк, где в течении последних лет проживала Элеонора вместе с детьми, на пороге отеля де Монтессон графа встречали заведомо чаще. Работники посольства смотрели на новоиспечённого министра с благоговением, подобающим Сыну Божьему, а не обыкновенному смертному. Да и сам Карл не мог скрыть своего тихого счастья. Дипломатическая игра не доставляла ему того удовольствия, с каким занимался он вопросами стратегического характера. Рутина, сопровождавшая первую, походила на танец, где один неверный шаг грозил обернуться катастрофой невиданного размаха. И сколь ответственно не подходил Шварценберг к составлению депеш, отсылаемых им в имперскую канцелярию, реальную близость того, кто всё это время составлял ему партию, письменным инструкциям не заменить. Скользить по вощёным паркетам Сен-Клу рука об руку с Меттернихом было донельзя приятно. Время от времени созерцать его спину, пробудившись в стенах места, с которым предстояло плотью и кровью срастись, - не менее сладостно. Очередной хлопотный день: аудиенция у Его Величества, несколько светских визитов подряд, работа над проектами государственной важности до позднего вечера - способствовал тому, что по исполнению министерских обязанностей Клеменс отказался из посольства и шагу ступить. Поздний ужин на двоих расположил к ещё большей непринуждённости. Звон бокалов перемежался с многозначительными смешками, отблески свечного пламени в потемневших глазах вели к прикосновениям невзначай. Наконец, рука легла на прикрытое манжетой запястье, а последующая дорога до спальни напоминала борьбу из упрямства, подливавшую масла в проявления невоздержанности, за которые можно поплатиться и головой… Как бы там ни было, глаза Шварценберг разомкнул глубоко за полдень. Благодатные лучи июньского солнца заливали опочивальню через окно, накануне задёрнутое ими наполовину, и согревали приятно, к бурной деятельности совершенно не располагая. Оттого Карл и возлежал преспокойно, пускай сон вскорости сняло как рукой. Шорох, едва различимый - просторная сорочка из гардероба фельдмаршала сползла ещё ниже, обнажив верх покатой спины и мраморное плечо. Пускай лица Клеменса не было видно, его поза наводила на размышления определённого рода. Всё же в отдыхе министр нуждался не меньше посланника, порой утомлявшегося до такой степени, что дремал над очередным изысканным блюдом, подаваемым на званых ужинах в доме супругов Маре. Герцог и герцогиня Бассано оказались хозяевами гостеприимными: в беседах с министром иностранных дел Франции Шварценберг по-своему душой отдыхал. Посещение парижских салонов также входило в его прямые обязанности, однако всякий обмен любезностями с насмешливой мадам Рекамье, герцогиней Жюно или самой Каролиной Мюрат, в конце прошлого года почтившей своим присутствием Францию, становился для князя щекотливейшим из испытаний. Зато Клеменса подобный расклад, по видимости, всецело устраивал. Как ни в чём не бывало порхал он по балам и приёмам, рассуждал о делах государственных с учтивым расчётом и равно усердно занимал по вечерам своим обществом неаполитанскую королеву. А после находил желанное отдохновение в объятиях дражайшей супруги, среди кип дипломатической почты в отеле де Монтессон. В чужой постели нередко спится слаще, чем в собственной. Показательно, раз полуденному солнцу до графа не добудиться. Зато его свет постепенно делает тайное всё более явным. Подложив локоть под голову, Карл созерцает плоды небесных трудов и впервые за долгое время улыбается искренне. Соблазн слишком велик: вскоре к солнечному теплу присоединяется мягкость его собственных губ. Разогретая кожа, сладковатая, бархатистая, заставляет продлить миг блаженства, прижаться теснее… Тихий смешок застаёт врасплох того, кто поддался минутному наваждению. — Вы так любезны, mon cher, - граф не скрывает ехидных ноток в своей интонации, - раз не забыли о наших с вами обязанностях. Подобное замечание из уст человека, время от времени поражавшего окружающих своей избирательной безответственностью, нынче особенно трудно снести. Воспользовавшись тем, как отпрянул генерал, сминая под ними белоснежные простыни, Клеменс переворачивается на спину, невозмутимо потягивается до различимого хруста. В ответ Шварценберг бормочет отрывисто: — Ни в коем случае. — Вот и прекрасно! На сей раз уже Клеменс смеряет его оценивающим взором. Князь выглядит совсем сбитым с толку, тщетно убирает со лба иссиня-чёрные пряди. Сколько времени потребуется им на то, чтобы привести себя в порядок без лишнего внимания со стороны прислуги и посольских работников? Непозволительно много. На весь грядущий день падёт тень от сего стечения обстоятельств. И всё же Клеменс втайне благодарит Провидение и чуткую натуру Карла за то, как для них сложились звёзды. Умеренность требуется во всём, даже когда на кону стоят судьбы мира. И раз момент оказался упущен, терять им больше нечего, в сущности. С грацией хищной кошки министр поднимается с пуховых подушек, сокращает расстояние между ними до нескольких дюймов. Подхватывает князя под руку, привлекает к себе, заговорщицки шепчет на самое ухо: — Полноте, я вам вот что предлагаю. Все визиты нынче остаются на мне, а вы проследите должным образом за строительством. Сами знаете: парижские мастеровые во многом проигрывают нашим умельцам. В самом деле, сколь не очарователен был особняк, отданный в пользование австрийскому представительству, для празднеств такого масштаба он оказался совершенно не годен. Без временных пристроек, приличного бального зала не обойтись. Заботы толка хозяйственного разом смягчают неловкость, повисшую в воздухе. Шварценберг расслабляется, смотрит глаза в глаза: признательность, нежность, уверенность в завтрашнем дне. — Как пожелаете, - весёлость возвращается в бархатный тембр генеральского голоса, и Клеменс ощущает прилив сил, жизненно необходимых ему в эти суматошные месяцы. - Божией милостью всё успеется. С расточительством госпожи Полины никто не сравнится, однако и наше празднество, несомненно, выйдет достойным. Ведь его программу составляете вы. При этих словах во взоре полупрозрачных глаз Меттерниха вспыхивает самовлюблённый запал, от которого сердце невольно в груди замирает. Удовлетворённость моральная тут же сменяется жаждой подкрепить оную чем-то более осязаемым. Часом ли раньше, часом ли позже вольются они в привычную колею - всё это мелочи перед лицом предстоящих им испытаний. Вскоре от плавных движений сорочка сползает с мраморных плеч окончательно. И Шварценберг будет перебирать золотистые веснушки губами до тех самых пор, пока границы дозволенного не натянутся точно струны, грозящие оборваться в самый неподходящий момент. Неделю спустя австрийский посланник с хозяйским радушием примет в своём новом доме многочисленных друзей и родню. А ещё через месяц надежды, возлагавшиеся на союз корсиканского выскочки со знатнейшим правящим домом Европы, злой рок обратит в пламя, золу и братскую скорбь.