Imperare orbi universae

– Есть у меня к вам ещё одно дело, mein Lieber, - вкрадчивый голос министра перекрывает гул пёстрой толпы из благородных особ, пожелавших присутствовать при заключении священного таинства брака. - Скажите, как я могу к вам обращаться теперь? На один краткий миг лицо Шварценберга выражает неподдельное изумление, отчего губы Клеменса складываются в покровительственную улыбку. Впрочем, по прошествии пары секунд министр вновь сама невозмутимость. Карл задерживает на нём взор чуть дольше, чем предполагают приличия и торжественность обстановки: величавый, в пух и прах разодетый, прямой как подкрученные струны оркестровой виолончели. И пусть для австрийского посланника таинства музыкального исполнения остаются непостижимы, ему, несомненно, хватит таланта заставить оные любовно дрожать. Следом внимание князя сосредотачивается на предмете всеобщего интереса. Подле эрцгерцогини, не красавицы, но ещё пышущей юношеской свежестью, император Наполеон и сам помолодел на несколько лет. – Не совсем понимаю, о чём вы… - наконец, отмечает генерал с расстановкой. – И это после всего, что между нами было? И будет? В речи Клеменса различимы нотки театральной обиды. – Я же просил вас подумать об этом. Вы так и не подарили мне одно из ваших имён. Вместо ответа Карл только губы сосредоточенно поджимает. Рука в белоснежной перчатке ложится поверх эфеса придворной шпаги, изукрашенной золотом и лазурной эмалью. – Не место здесь этому, граф… – Отчего же? - хмыкает тот с многозначительным видом, поднимая глаза к сводам дворцовой часовни. - На мой взгляд, более подходящего нам не найти. Каково святотатство. Перед Богом и людьми покаяться в смертном грехе, а затем при первой удобном случае пасть в его объятия вновь? Иногда Карлу казалось, что для Клеменса ничего святого на этой земле не осталось. Пауза в разговоре невольно затягивается. – В таком случае я выберу сам. Подобное предложения заставляет напрячься сильнее. В глубине пронзительных глаз Меттерниха пляшут языки пламени не от мира сего. – Быть может, доверите мне себя таким, какой вы есть прежде всего, mon cher Charles? Прямо как в старые-добрые времена. У Шварценберга встаёт ком поперёк горла, стянутого плотным воротом и шейным платком. – Прошу простить, граф, но что было, то давно прошло. Больше оно не может принадлежать никому кроме неё. Если бы не лишние глаза и уши, Меттерних наверняка цокнул бы языком от досады. Зато Карл маленькую победу над ним одержал. Лишний раз потакать желаниям Клеменса значило потерять очередной кусочек драгоценной мозаики, мысль о которой возвращала надежду на светлое будущее. Тихую счастливую старость. – Раз вы так на этом настаиваете. Но не обессудьте, Филипп! На меньшее я не буду согласен. Вздох облегчения против воли вырывается из груди Карла. Генерал оглядывается на коллегу с куда более решительным видом. – Тогда предлагаю равноценный обмен. На губах Меттерниха - призрак былой лукавой усмешки. – А вы успели многому научиться. Это похвально. Ваши условия? – Венцеслав. В свою очередь застать самоуверенного министра врасплох - удовольствие дорогое, причём во все времена. Нынче Шварценберг в особенности им наслаждается. Кажется, они квиты. По крайней мере, на ближайшие несколько дней. Наконец, Клеменс фыркает. Тихо, но вполне различимо. – Уверены? Да ещё в такой форме? Всё же странные у вас предпочтения, князь. Карл возводит глаза к полукруглым сводам над их головами равно мечтательно. – Как бы там ни было, оно вам подходит вполне. Напоследок смерив его долгим задумчивым взором, Клеменс не ставит точку в сём разговоре, неуместном, но оттого не менее примечательном. К реальности их возвращает благоговейная тишина, знаменующая собой начало обряда венчания. Локоть, предложенный ему генералом, Меттерних принимает уже без всяких словесных преград.