Я хочу тебе помочь

— Как думаешь, в чем смысл? — В попытках найти этот самый смысл?

Когда ты пытаешься кому-то помочь, ты должен понимать, что этому кому-то может быть и не нужна твоя помощь вовсе. Точнее, может и нужна, но он сам может не признавать этого, отгораживаться, отпихивать. К таким людям нужен свой подход, ведь их психика покорежена. Но Рафаэль же у нас самый умный, он же всегда знает как лучше! Вот теперь и пожинай плоды его творений. Честно, Леонардо морально устал от всего этого, но он же старший брат, лидер. Кто, если не он? И вот что вышло из того, что он позволил Рафу сделать за себя всю основную работу. Они просто фактически проебали брата. И хоть Лео понимал, что тут и его вины не меньше, но это же Лео, как будто он в этом признается. Такой же упертый баран, как и Раф. Эти двое всегда друг друга стоили. Вот только признавать никто из них не хотел, что они хоть и две стороны, но одной медали. И стычки их всегда неизбежны, как восход или закат солнца. — Ты перегнул палку, Раф! — Лео не должен срываться на брате, ведь сам по сути позволил этому всему случиться своим бездействием. Лидер облажался. А когда впрочем было иначе? Но так Леонардо еще ни разу не проебывался. Он же по сути доверил это дело самому пришибленному из братьев. Лучше бы действовал Микеланджело, честное слово. — Перегнул палку? — взбеленился Раф. Он всегда остро реагировал на нападения в свою сторону. — Я хотя бы что-то попытался сделать, пока ты прятал голову в песок, хуев страус! — Следи за языком! — Ты за своим следи! А лучше засунь его себе в задницу! — Рафаэль! — Завались! — Раф оттолкнул брата и поспешил к двери в лабораторию, громко и сильно ударяя по той кулаком. Он был на взводе. — Открой эту ебанную дверь, пока я ее не выбил нахуй! — Раф! — еще немного, и Лео взвоет. Они бы могли продолжать так еще очень долго, так как оба были на взводе из-за собственных беспокойных мыслей. Они оба облажались, но крайне не хотели брать ответственность, перекидывая ту между друг другом, как эстафетную палочку. А лучше бы просто взяли и поговорили с Донни. А Донателло и правда был в лаборатории, закрывшись там и никого не впуская. В прочем, и не выпуская. Хотя выпускать было некого, только если себя, а это в его планы точно не входило. Он уже сутки оттуда не выходит, и причина была более чем ясна. Чувство ненужности поглотило брата, заставив изолировать себя и совсем отдалить от семьи. Донни морально умирал, лежа на полу в холодной безжизненной лаборатории. Такой же безжизненной, как и он сам. Донателло уже давно сросся с этими безмолвными стенами, хранящими столько его отчаяния и боли. И был так чертовски рад вновь стать частью всего этого. Холод и боль в сердце, когда ты видишь то, чего не можешь изменить. На кончиках пальцев чувствуется это покалывающее чувство, ноги подгибаются. Донателло мог бы описать это чувство в красках, будь он поэтом, а не ученым, но сейчас он мог только творить. И не думать о том, чем это обернется. В своих мыслях, своих чувствах, своих… воспоминаниях. Он был там, за дверью лаборатории. Он всегда там был, как аксиома, которую невозможно оспорить ни при каких обстоятельствах. Наверняка в очередной раз сидел и молчал, слушал звуки работы. Его это умиротворяло, и Донателло знал, почему. Это все так напоминало старые времена и старого… Донни. Его Донни. Но Дон не был им, он был совершенно из иной ветки и, возможно, другой вселенной. Стоило об этом задуматься и не пускать так близко к сердцу эту боль. — Зачем ты постоянно там сидишь? — голос его такой хриплый и тихий, совсем не похожий. Может за то недолгое время Донателло успел впитать в себя достаточно того отчаяния и тлена этого мира, что состарился на пару лет вперед? Ему это не шло на пользу. — Ты опять будешь сидеть до ночи? — вместо ответа спрашивает Рафаэль. Отвечает вопросом на вопрос. Совсем не по-Рафовски. Наверное. Донателло впервые задумался, а достаточно ли хорошо он знает своего брата. — Это вопрос выживания, — отвечает Дон просто, но понимает, что лишь пытается помочь тем самым себе, а не им. Исправить ошибку того Донателло, о котором совершенно ничего не знал, но косяки которого решил приписать себе. — Зачем тебе это? — Рафаэль все же заходит на ранее запретную для него территорию. По его желанию запретную, и Дон в полной мере осознает, что все же говорит не со своим родным братом Рафом. Этот Рафаэль другой. Более старший, потрепанный временем и отсутствием глаза. Он повидал все ужасы мирского восприятия. Но видел жизнь. А Донни нет. — Я хочу помочь… — Нашему бы Донни твоя отзывчивость, — усмехается Рафаэль и позволяет себе подойти непозволительно близко, пожирая этот невероятный и когда-то горячо любимый образ, откладывая в голове столь невинные карие глаза. Он хочет видеть в них любовь и обожание, а видит лишь беспокойство и легкий страх. И это выдает с головой то, что этот Донателло совершенно не из этих мест, этот Донателло не бросал братьев, не был грёбанной скотиной, растоптав чувства Рафа. Этот Донателло столь невинен и мил, что Раф позволяет своему сердцу вновь возродить тот маленький огонечек любви и заботы, который Рафаэль похоронил в себе с таким трудом. И он протягивает руку, поглаживая Дона по щеке. Ласково и нежно. — Не сиди допоздна, глаза болеть будут, — кидает он и хочет уйти, но его хватают за руку. Донни прижимается щекой к этой большой шершавой ладони и прикрывает глаза. Донателло не хочет отпускать, не хочет разрывать контакт. Он знает, когда вернется, не получит и малой доли того тепла, что подарил ему сейчас этот Рафаэль. Его Раф совсем… не его. — Не уходи, — просит Дон, заглядывая в этот единственный, чужой, но на данный момент такой любимый, глаз, взгляд которого красноречив и говорит о куда большем, чем действия и слова мужчины. — Это больно. Не надо, — выдыхает Рафаэль. — Я научился смирению, за столько-то лет, которые провел в одиночестве без… тебя. Мы, возможно, умрем, завтра. Но я рад, что смог вновь увидеть твое лицо. Донателло понимал, что поступает плохо, но не мог просто сидеть и слушать. И бездействовать. Ему тоже было это нужно, он нуждался в этих чувствах, в этих сильных руках. Хотел их, но никогда бы не получил. Но сейчас… Он срывается с места и жмется к губам Рафа. Он ему не брат, их не стопорит эта странная семейная связь. Они как чужие друг другу повстречавшиеся случайно черепахи-мутанты, которые просто хотят забыться в объятьях друг друга. И все же Рафаэль отпускает себя, прижимает это дрожащее тело к столу, заваливает буквально на поверхность, вырывая тихий стон. И это словно музыка для его ушей. И в отдалении разума он понимал, что не должен этого делать, не должен пользоваться этим беззащитным существом, находящимся так же на грани, но видя ответное желание в этих родных и одновременно чужих карих глазах Рафаэль просто не мог сопротивляться. Он хотел эти пылающие глаза, тот приоткрытый манящий рот. Он хотел Донни. Всего, полностью. В своем сердце, в своей душе и жизни. Но никогда не мог получить. И уже и не надеялся. Осталось ли в них что-то человеческое или все затмило то самое животное? И достаточно ли это корректное сравнение, когда как люди по своей натуре являются куда большими животными? А может даже и хуже… Со своими пороками, истекающими гнилью черными душами и отсутствием всякого рода морали? А они подобие человека, наполовину состоящие из этих самых пороков и гнилостных душ. Рафаэль давно уже не мальчик с большими амбициями и верой в семью и будущее. Он погряз в этой гнили с головой, копаясь в разлагающихся ошметках, как заправский хирург, и почти получая от этого удовольствие. И этими самыми руками он сейчас трогал столь невинное тело. Ненависть росла… — Останови меня, — выдохнул Рафаэль. Знал, стоит лишь сказать Донателло слово против, и Раф тут же убрался бы к черту из этого места, оставил в покое, не стал бы пачкать эту чистую душу собственной грязью. — Ты же видишь, я больной ублюдок. — Почему тогда ты не видишь, что я такой же, — выдыхает Донателло и просто не хочет больше ничего слушать, затыкает мужчину поцелуем. Он хочет лишь чувствовать. Эти сильные руки на своем теле, этот манящий рычащий голос у своего уха, эти шершавые обветренные губы на своих… Не те. Дон почти всхлипывает, но поддается, не отталкивает, отдается, глуша этим собственную боль. Прикрывается помощью, а на деле помогает лишь себе. Но помогает ли? А они были бы прекрасной парой. Сколотили бы домик где-нибудь в лесу, завели несколько кошек. Жили и радовали друг друга заботой и теплом, но так вышло, что Рафаэль погряз в пучине полного отчаяния, потеряв того, ради которого готов был отдать жизнь, мир захватил ублюдок, медленно уничтожающий все живое, а Донателло и вовсе не должен здесь быть, потому что это страшное место — не его дом. Но и в своем доме он никогда не получит того понимания и поддержки, которые испытывает сейчас. И как кувалдой по голове в дверь громкие толчки. Взгляд плывет, а голова поворачивается в ту сторону. Кто-то пытается им помешать, но кто? Что происходит и почему Дон чувствует, что ему холодно? — Раф, я знаю, ты там! — этот голос ледяной лавиной накрывает Донателло с головой, заставляя задыхаться, хвататься за собственное горло. Почему он звучит так пугающе и зло. В чем твоя проблема… …Леонардо? — Блядь, заебал, я вытащу его оттуда! Что это? Голос такой знакомый, такой… родной. Он чуть хриплый, но бойкий и полный энергии. Полный… надежд. Куда же делась твоя юношеская прыть, Рафаэль. И почему в глазах плывет. Слишком много красного… — Я бы любил тебя вечно… — этот фантомный шепот заставляет на мгновение усомниться в собственной адекватности. А был ли Дон адекватен изначально? Если бы ты не убил меня… Глаза распахиваются, а перед ними потолок. Серый, холодный, темный. Хочется разбить и увидеть небо. То чистое темное небо, мелькающее перед взором, когда они с братьями гоняют по крышам наперегонки. Такие манящие воспоминания. — Раф, — хрипло зовет Донателло. Он один. Поднимается, слегка пошатываясь, не понимая, где все, где… его Рафаэль. Они же не ушли? Не бросили его? Он не позволит им рисковать жизнью. Он сделает все сам, лишь бы никто не пострадал. Ведь Рафаэль обещал любить его. Вечно. Дверь скрипит, но открывается. Кажется, пора смазать петли — Дон займется этим потом. Сейчас он не хочет ничем заниматься, а лишь натыкается на Рафаэля. Тот сидит рядом с дверью лаборатории и, кажется, задремал. Такой забавный. И это так по домашнему уютно, ведь именно его Раф всегда сидел перед дверью в лабораторию, не решаясь войти. А Донателло ждал. Так чертовски ждал, что сил просто не было терпеть. и как-то ноги подгибаются сами собой, и как-то вдруг падает на колени перед братом он. Заглядывает в это спокойное умиротворенное лицо и подбирается ближе к этим манящим губам. Один поцелуй, всего одно касание, но сколько эмоций! И приоткрыв чуть-чуть глаза, Дон тут же их распахивает, смотря на брата, не менее ошарашенного его поступком. Очнись, Донни, ты не в болезненном сне или галлюциногенном воспоминании. И ты только что поцеловал Рафа. Молодого, ничего не подозревающего Рафа, в глазах которого читалось откровенное беспокойство и… опасение? Ох. Ох. Дон дергается в сторону, теперь выглядя не менее напугано. Хочет рвануть обратно в лабораторию, закрыться там и больше никогда не появляться в пределах глаз братьев, но не может и пальцем пошевелить. Что же он наделал? Какого черта? Что ты натворил, Дон?