Я хочу тебе помочь

Увеличительное стекло. Вращающаяся катушка. Биение сердца. Звон керамики. Лампочка?

Как связаны эти слова и словосочетания? Каким образом они помещены в одну цепочку, следующую друг за другом, как непрерывный поток сознания? Донателло не мог до конца сообразить, что происходит, но четкие грани все еще улавливали. Лампочка мерно покачивалась под потолком, пока он смотрел на нее через увеличительные стекла очков. В последнее время без этого атрибута никак, ведь у него значительно начало садиться зрение, однако очки поспешно покидают облюбованное место на его лице, уложенные на прикроватную тумбочку. Сердце набатом бьет в грудь, будто силится пробить грудную клетку, разломав к чертовой матери ребра, заставив те проткнуть защитный мясной слой, испачкав все кровью и ошметками гнилой сущности. У него крайне гнилая сущность. А сердце? Оно свободно воспарит над всем миром, истекая кровью, но продолжая выбивать удары, как некое незаслуженное право на жизнь. А что дальше? Ох, керамика. Да, он случайно задел рукой тумбочку, когда падал на постель, и скинул кружку, разбив ту вдребезги. Но что в этом всем не поддается объяснению? Катушка? И правда, что за бред, Донни? Или это твое сравнение с Рафаэлем, нависшим сверху, целующим жадно, не позволяющим и глотка спасительного воздуха. Дон задыхается, легкие пустеют, опухают от недостатка кислорода, давят на и без того мечущееся сердце. — Р-Раф, постой, — выдыхает Дон, отвоевав себе свои же губы вместе с ртом и способностью говорить. Но Рафаэль, кажется, и не обращает на это внимание, целуя теперь шею, прикусывая дергающийся под кожными покровами кадык. Донателло практически всхлипывает. — Б-братья… — Они у Эйприл. — Отец? — Вместе с отцом. Ох, у Донни нет и шанса на спасение от этой жаркой, выплавляющей внутренние органы, сухожилия и мышечную массу, лавы. Он потонет, сгорит, не останется ничего, за что можно было бы еще зацепиться. Дон хватает брата за лицо руками, всматриваясь в такие родные и одновременно чужие глаза. Глаз. А после тянет на себя и сам целует. Нахуй. Донни мог бы вновь загнаться по поводу и без, но сейчас так хотелось освободить голову, сделать вид, что с ним все в порядке. Насколько это возможно и возможно ли вообще, когда твоя голова буквально разрывается на части противоположными мыслями и чувствами. Кто вообще придумал, что отвлечение — это панацея от всего? Лишь ложная стена, которую разбить довольно просто, даже если в процессе ты собьешь костяшки в кровь. Возьми кувалду, не будь идиотом. Ну, а вообще, ты просто убираешь проблемы на задний план, забываешь о них на время, но ведь от того они никуда не испарятся. Будут копиться и давить на тебя мертвым грузом. Камнями, ломающими кости. А ты лишь будешь просить добавить, чтобы они наконец раздавили тебя в кровавое месиво. Чтобы не думать, не воспринимать, не чувствовать… Потому что проблемы, не имеющие решения, — первый этап к желанию смерти. — Эй, — зовет Раф, заглядывая брату в глаза, улавливая там беспокойство и отрешенности. Донни тонет, и ведь даже не тянет руки к поверхности. Его ноги не скованы бетоном, нет железных цепей и оков. Его ничего не тянет вниз и никто не удерживает на дне, есть все шансы всплыть, но куда страшнее то, что в этих глазах нет ни малейшего желания. Он хочет тонуть. А может кто-то его все же держит? — Я рядом, — выдыхает Раф, мягко обхватывая руку брата, просовывая пальцы через его и скрепляя в прочный замок. Хоть руку рубите, Раф не отпустит. Подбирать слова сложно. Рафаэль попросту не умеет этого делать, потому что его оружие — действия. Самые правильные и четкие, какие только можно подобрать в данной ситуации. Он тот, кто идет напролом. И тот, кто время от времени, прогибается под братьев, хоть и делает это так, чтобы они вообще ничего не поняли. Прямо сейчас именно этим и занимается. Донателло выдыхает вскрик, распахивая глаза и чуть выгибаясь. Первое время и не понимает, что происходит. Просто смотрит на Рафа и не понимает… На его закушенную губу, гримасу легкой боли и дискомфорта и слегка опавший член, который Дон, по инерции, обхватывает свободной рукой. Но да, все еще не понимает… Но чувствует. Донни чувствует, как его собственный член погружается в удушающую тесноту, но такую манящую, и он подается навстречу, выбивая из Рафа легкий сдавленный стон. Возможно, это сон, но даже если и так… Донателло не хотел бы просыпаться. Никогда и ни при каких обстоятельствах. — Ты ненормальный, — выдыхает Донни, смотря на Рафа с восхищением. — И тебе это нравится, — усмехается этот одноглазый черт. Или же змей-искуситель? Из груди рвется смех, но Донателло успешно модернизирует его в стон, потому как не хочет рушить вроде как сексуально напряженную атмосферу между ними. А еще это куда лучше, чем Донни себе представлял. Он, в принципе, представлял себя снизу, будем честны, а тут такой поворот событий. Раф сверху, но не нагибает, а именно что сам нагибается. Впрочем, даже с членом в заднице Раф выглядит круто, потому как все еще зажимает руку Донни, лезет целоваться и кусает его шею, пока плавно двигается, насаживаясь на член брата и подаваясь навстречу его руке. Все еще чертов нагибатор. Так мог только Раф. В какой-то момент Донателло и вовсе теряется, выпуская из рук ту самую нить здравого смысла, за которую держался так крепко, что та превратилась в леску, располосовав тонкую и чувствительную кожу на ладонях. Раны раскрываются, кровоточат, впитывая всю пыль и грязь этого мира, гниют, покрываются коростой и язвами. И Донни не против этого, ведь это то, к чему постепенно приходим мы все. Грязные и порочные. Отпуская себя и кончая, он думал лишь о том, что все, что имеет на данный момент, это незаслуженные плюшки. Как если бы на Хэллоуин Донни ходил по домам и требовал конфеты, а добрые люди давали ему это без какого-либо злого умысла. У этих людей лицо его брата, и, на самом деле, он вполне заслужил ту самую Пикси Стикс от рук Рафа. Так где она? Смертельная доза цианида. Или Дон уже ее принял, но за каким-то хером очутился в Раю? — Эй, — его вновь приводят в чувство. Теперь легкими похлопываниями по щекам. Дон моргает и переводит взгляд на брата, который теперь лежал рядом и, подперев щеку кулаком, с усмешкой смотрел на дезориентированного Донни. Состояние брата вновь заставляло напрячься, но Раф не хотел этого показывать и портить такой замечательный момент. — Я могу собой гордиться? Самодовольный ублюдок. Донни вздыхает и прикрывает глаза, а после и сам усмехается. И правда, почему бы и нет? — Ты всегда собой гордишься. Даже если для этого вообще нет повода. Донни получает кулак в бок и тихо смеется. Впрочем, Раф от него не отстает. — Только не говори, что и этим я похож на того Рафа, — фыркает Рафаэль. Донни чуть вздрагивает, поджимая губы, а после прикрывает глаза. — Нет, не похож. Тот Раф потерял слишком много, чтобы быть настолько самоуверен. — Мне хватило глаза. Больше ничего и никого я не собираюсь терять. — Они были против… Они все были против него, а я не смог ничем помочь. Сделал только хуже, — выдыхает Дон, прикрывая глаза и тихо всхлипывая. — Зная тебя, ты сделал все, что мог. И даже больше. Хотя это вообще не должно было тебя касаться. Та реальность и тот Раф… Просто, блядь, забудь и посмотри на меня. Раф кладет ладонь на щеку брата, слегка поглаживая, а после втягивает в долгий и ленивый поцелуй. Может он и не может понять Донни, узнать все его тайны и всю боль, но Раф достаточно сильный, чтобы отгородить брата от новых травм, как физических, так и психологических. И пусть его считают самоуверенным, ему плевать. Он просто хочет верить в то, что имеет достаточно сил, чтобы защитить свою семью.

***

Донателло помешивает кофе в кружке, слегка улыбаясь и напевая незатейливую мелодию себе под нос. Ложка постепенно перенимает температуру напитка и обжигает пальцы, потому поспешно летит в раковину. Дон слегка трясет рукой, так как мочек у него нет и ухватиться не за что. — Донни, ну, долго ты?! Тебя только ждем! — кричит Майки из общей комнаты, нетерпеливо, Дон был уверен, ерзая на диване. Неугомонная черепаха. — Уже иду! — отзывается Дон, берет свой напиток и идет к братьям, которые уже собрались возле телевизора. Майки и Раф на диване, Лео в кресле. Дон проходит мимо младшего брата и хочет сесть на свободное место, как сильные руки притягиваю его к себе, и Донателло плюхается на колени, чуть не разлив горячий кофе. — Раф, — осуждает он брата. — Я чуть кофе не разлил. И чего это ты? Пусти. Донателло слегка смущен таким жестом, а еще обеспокоен, поглядывая на двух других братьев, которым, казалось, и вовсе дела нет. С одной стороны это хорошо, но с другой — настораживает. И тут Донни чувствует поцелуй на своей шее. — Раф! — Ой, да ладно, — отмахивается Майки, щелкая по кнопкам пульта. И чуть ли не зевает, показывая насколько ему все равно на игрища старших братьев. — После того, что вы устроили в логове, даже странно, что ты стесняешься, Донни, — хмыкает Лео, читая газету. После того… что? Дон непонимающе смотрит на Рафа. — А, ой, кажется они тогда были не у Эйприл? — виновато улыбается Раф. Дон медленно краснеет. И неизвестно, от смущения то или от злости. — РАФАЭЛЬ! The End