grapevine

      Библиотека встречает Линетт извечной тишиной.        Она осторожно скользит вдоль высоких полок, доверху забитых книгами, и теснее сжимает в ледяных пальцах лямку школьной сумки.        Совесть за очередной прогул, а тем более защиты, по которой у нее и так есть несколько задолженностей, ее ни капли не грызет.        Это глупо. И неправильно.        С каких пор свидания с двоюродным братом стали для Линетт важнее учебы?        Больше нельзя объясняться головными болями. Как минимум потому, что Арселия, самая лучшая, но крайне проницательная староста с полувзгляда распознает ее маленькую безобидную ложь.        И Драко приплетет, это вне сомнения.       В животе призывно урчит. Если Камило не потрудился унести пару сэндвичей с обеда, Линетт мгновенно забудет, какие заклинания запрещены в стенах школы.        Ее, впрочем, почти сразу же ловят, утянув куда-то за угол, и она недовольно ворчит, утыкаясь носом в темную мантию и стиснув его поперек груди. Линетт чувствует, как родные теплые руки смыкаются за спиной, крепко-крепко прижимают к себе и не дают ни шанса убежать.       Объятия с ним похожи на какой-то безумный сон. Разум – на безжалостную каменную клетку. Линетт заперта в собственной голове наедине с глупыми мыслями и напрочь отсечена от реальности.       Жалкая, сентиментальная, беспомощная сопля. Как ее вообще занесло в Слизерин?       – Рада меня видеть? – беззлобно усмехается Камило, и Линетт отпихивается от него обеими руками, когда он наклоняется, чтобы мазнуть губами по ее шее.        – Да, очень, сейчас с ума сойду от радости, – ворчит она, рывком поправляя сползшую сумку, но Камило смеется и шустро, незатейливо целует ее в нос.       Мерлин, какой же он идиот. Или всему виной его простодушие?       Нет, думает Линетт, точно идиот: Камило дергается, когда она, осмелев, привстает на цыпочки, чтобы коснуться губами его щеки, и сносит локтем стопку библиотечных книг.       Да мадам Пинс их просто придушит.       – Это не я. И я случайно, – зачем-то уточняет Камило, и его лицо приобретает немного удивленное, невинное выражение.       А потом он выставляет перед собой руки, отбиваясь от подлетевшей в воздух книги, которая, зашелестев пожелтевшими страницами, принимается активно его лупить.       Линетт заслоняется сумкой: мало ли.       – Надо уйти, – замечает она. В тишине раздается проникновенное урчание, и Линетт невозмутимо добавляет: – Я хочу есть.       Поднимая с пола последнюю книгу, Камило изумленно моргает, но сразу же расплывается в добродушной, почти ласковой улыбке.       Линетт хмурит брови: ей не нравится, когда он смотрит на нее так.        С умилением. Как на глупую младшую сестру.       Разница в полтора года не так уж и ощущается, но иногда Линетт кажется, будто между ней и Камило лежит огромная, непреодолимая пропасть. И самое-то страшное – в эту пропасть она готова шагнуть с закрытыми глазами.       – Знаешь, в чем заключаются прелести пуффендуйской жизни? – спрашивает Камило и, не дожидаясь ответа, сообщает: – Вход в гостиную находится в двух шагах от кухни. Неплохо, а?       Раньше Линетт никогда не интересовалась тем, как ему живется, – события прошлого года сблизили их так, как не сумели сблизить четырнадцать лет жизни под крышей casa Madrigal, и заставили переосмыслить многие вещи.       Отношение друг к другу в том числе.       Линетт училась не краснеть, становясь похожей на обваренную креветку, от каждого поцелуя в щеку. Для Камило тактильность – привычное дело и своеобразный способ выражения доверия, и он быстро приучил Линетт к рукам, от которых она раньше стремилась уйти и отпихнуться.       – Мы попадемся, – качает головой она.       Камило Мадригаль и передвигаться по замку, не притягивая к себе проблемы, – несовместимые вещи. Где он – там и шум, и Линетт, наученная опытом, прекрасно об этом знает.       – Да ладно тебе, – улыбается Камило, закидывая лямку школьной сумки на плечо, и протягивает ей ладонь. – Так веселее.       Глаза у Камило – два мутных озера: в них Линетт готова захлебнуться.       Она спятила. Совершенно точно спятила, раз не обращает никакого внимания на его дурацкое поведение.       Линетт берет Камило за руку, надежно переплетает их пальцы – тянет в сторону, к выходу, и ворчит, когда он звонко целует ее в уголок рта и заливается громким довольным хохотом.       – Придурок, – шепчет она, натянув на пальцы рукав рубашки, и рывком стирает влажное прикосновение его губ, надеясь, что мгновенно вспыхнувший на коже румянец остынет и останется незамеченным.