grapevine

      Им остается прятаться — и они вполне успешно скрываются на протяжении восьми месяцев учебы.       Целоваться в тесной кабинке туалета не слишком-то удобно, но выбор был невелик. И сил на возмущение у Линетт не осталось: ее затылок сталкивается со стенкой так неожиданно, что любые попытки к сопротивлению тушатся еще в зародыше.       Она неуверенно сжимает в пальцах воротник чужой рубашки и хочет урвать хотя бы крошечный глоток воздуха, чтобы восстановить сбитое дыхание. Вдоль позвоночника бежит приятная дрожь, коленки подкашиваются — но Линетт все еще стоит на ногах и падать из-за какого-то поцелуя не собирается.       В груди что-то болезненно колется, стоит ей найти взглядом нашивку факультета на мантии Камило, — и Линетт ныряет макушкой под его подбородок, прижимаясь щекой к плечу.       Если бы она пошла за ним на Пуффендуй, все было бы совсем не так. По-другому.       Наверное, лучше, чем сейчас — эта мысль прочно заедает у нее в голове.       Внешне Линетт старается не показывать, что снова расстроилась: у Камило и без нее дел невпроворот.       — Не сердись, — посмеивается он, и Линетт чувствует, как его рука оказывается в ее волосах. Светлые, выжженные на солнце кудри спадают на лоб, лезут в глаза — и она щурится, фыркая. — Не сердишься ведь?       Линетт не уходит от прикосновения — но заставляет себя задрать голову, чтобы заглянуть Камило в глаза, в которых отражается бесконечная нежность и ничего больше.       — С чего это я должна сердиться? — уточняет она, подпуская в голос привычные недовольные нотки.       И крупно вздрагивает, когда ладони Камило оказываются под ее мантией. А затем — под рубашкой.       Линетт отворачивается от поцелуя, и верхняя губа у нее предупреждающе дергается. Камило с невероятной осторожностью гладит подушечками больших пальцев выступающие косточки ребер, задевает бегунок молнии на бесстыже короткой форменной юбке, и в сознании Линетт проскальзывает одна нехорошая мысль, от которой она тут же стремится избавиться.       Посредством пинка в лодыжку самозабвенно щупающего ее бока Камило, который удара никак не ожидал.       Он никогда не желал ей зла, но Линетт чувствует себя очень неуютно и ничего не может с этим поделать.       — За что? — обиженно восклицает Камило.       Линетт отпихивает его руки от себя, наглухо застегивает мантию и привычным, доведенным до автоматизма жестом трясет головой, низко опуская подбородок, — старается скрыть царапинки-раны на шее и за ушами.       — Надо на занятия, — нелепо оправдывается она. Ощущает себя непостижимой дурой, но искренне верит в то, что Камило поймет ее без слов.       Точнее, без объяснений.       — На занятия? — как-то недобро усмехается он. — Предлагаешь разойтись по кабинетам? Ты сама себя-то слышишь, Линетт?       Почему-то собственное имя из его уст звучит немножко чужеродно и непривычно. Линетт затягивает галстук слишком туго, пытается оттянуть надоедливый узел и рефлекторно подносит пальцы к заживающим царапинам на шее, намереваясь хорошенько их расчесать, но Камило легко перехватывает ее запястье.       Она сжимает-разжимает пальцы, морщится и с трудом расслабляет напряженную руку. Линетт прикосновения не любит: в нее в голове всплывает пугающе отчетливый образ мамы, которая хватает ее как вздумается, оглушительно кричит и размахивает палочкой.       Больше всего Линетт боится, что мама заберет ее и спрячет в страшном месте, где никто не услышит, не догадается искать. Линетт не имеет права оставлять Камило — он едва пришел в себя после смерти Седрика.       Ее грызет острое чувство вины, потому что Камило всегда ищет с ней встречи, а она соглашается так, будто делает ему великое одолжение.       Камило стоит перед ней — как никогда живой, открытый, обремененный тяжелыми мыслями и расстроенный.       Они все еще вместе, но этого ли она хотела?       — Я не хотела тебя обижать, — с трудом выдавливает Линетт, не торопясь выдергивать руку из хватки Камило, и опускает глаза, не силясь пересечься с ним взглядами.       — Я не обижаюсь, — лучезарно улыбается он. — Даже не думал, честное слово.       Линетт склонна верить его словам, и поэтому приподнимается на носочки, чтобы поцеловать, но полноценным поцелуем это, правда, назвать сложно: она просто мимолетно касается его губ своими.       Линетт держит Камило за руку все время, что они идут к дверям, и замирает на месте, вынуждая его остановиться и развернуться. Он уже привык к приступам нежности, с которыми Линетт иногда не под силу бороться, и на ее неловкие попытки прижаться реагирует мгновенно и почти всегда одинаково: сгребает в объятия, улыбаясь самой яркой и счастливой из улыбок, которых ей доводилось видеть.       Руки Камило снова забираются под мантию, и Линетт хочет возмущенно дернуться, но пресекает это желание на самом корню: он заправляет края рубашки под резинку юбки, кладет ладони на плечи и ласково целует в лоб.       В конце концов, это же Камило. Он ничего ей не сделает.       Линетт может думать только о том, что хочет навсегда раствориться в его объятиях.