Здесь оживает тьма

С закрытия дела «Нелюдя», после переименованного в «дело Ф. Герца и Э. Вяземского», прошло полтора месяца. Флориана Флориановича и бежавшего вместе с ним Плесницкого так и не нашли. До конца июня Долгоруков ещё выставлял патрули в аэропортах и вокзалах, а затем просто махнул рукой и сам улетел в Канны. Оставшуюся бумажную волокиту частично переложили на Третьякову, частично — на всё-таки не уволенного Романова. Май подошёл к концу, забрав с собой Вяземского и смыв кровь с подворотен Поварской. Отгремел грозами июнь, выдавшийся на редкость дождливым и хмурым, а вот июль не был скуден на солнце. В один из таких тёплых деньков Орловский, Третьякова, Романов и Колос впервые за долгое время собрались в Коломенском. Повод был значительным — Наташа снова рассталась Белоозёрским. Колос, заранее подстригшаяся и надевшая новые ярко-малиновые серьги из толстой пластмассы, сидела посередине, как именинница, и принимала поздравления по поводу в вновь обретённой свободы. То, что свобода эта продлиться, дай бог, до сентября, знали все. В том числе и Наташа, но это не мешало ей улыбаться и пачкать помадой тонкий наполненный упоительно прохладным шампанский стакан. Рядом с растрёпанный куклой носилась Маша, перепрыгивая через разросшиеся корни. Романов разливал просекко. Валентин пил его, щипая выложенный на розовую салфетку виноград. А Третьяковала перетасовывала карты. Расклад обещал рутину в делах, отдых и возвращение на круги своя. — Театральный сезон закончился. Эх, жалко, не на все успел сходить,— Валентин залпом допил вино и потянулся за новой порцией. Романов придвинул к нему виноградную кисть: — Ну, значит, по музеям будешь шататься. Ты же у нас интеллигентный. Пушкинский не предлагаю, но в Третьяковке новая выставка. — А что за выставка у моего тёзки? — Третьякова перегнулась через Валентина и схватила несколько виноградин. — «Обри Бёрдслей. Взгляд декаданса». — Тогда обязательно надо пойти! Лопающиеся пузырьки защекотал губы. Валентин, сам не зная чему, улыбнулся. Всё-таки он очень устал за эти последние полтора года. Да, что там! Куда сильнее он устал за последние полтора месяца. Май выдался непосильным, и сейчас Валентин позволил себе заслуженно отдохнуть. Пускай не на две неделе, как уехавший в Долгоруков, а хотя бы на выходные. Солнце било в глаза и отражалось на пузатом зелёном стекле. Орловский щурился в синеву. — Ну так что? На какое число запланируем следящую культурную вылазку? — Романов подавил ленивый зевок. — Не знаю. Смотря, как совпадут выходные. — Пока Долгоруков в отпуске, можем любой день выбрать. — Тогда в следющий четверг? — Орловский обернулся и всё-таки плеснул себе шампанского. — Я тоже за четверг, — кивнула Колос, — народу не так много будет. — Минуту, — у Павла завибрировал телефон. Поднявшись, Романов отошёл к змеящейся меж низких яблонь дорожке. После того, как выяснилось, что Заретов очнулся, Павел даже не навестил его. Он ещё несколько раз звонил в больницу, справляясь о состояние Жени, а после перестал делать и это. Заретов тоже не звонил Павлу. Орловский подозревал, что Романов просто по-тихому заблокировал Женю. А вот недавно у Павла раздался совсем неожиданный звонок. Спустя почти два с половиной года объявился Арсеньев. Романов не очень распространялся на эту тему, но из того, что он рассказал, стало ясно, что с Арсеньевым они всё-таки сошлись. Что ж, получается, расклад Третьяковой не врал. — Тооонь? А погадай мне тоже. — А что ты хочешь узнать? — Третьякова собрала карты и два раза стукнула ими по ладони, приглаживая колоду. — Что меня ждёт сегодня вечером? — Это я и без карт могу сказать, — сунув мобильный в карман, Романов опустился на плед, — сегодня вечером ты напьёшься и будешь петь. А мне придётся тащить тебя до дома! — Ох, ты! Нашёлся праведник! — Валентин мягко толкнул Павла в плечо. — Ну вот когда я в последний раз пел? — Вот именно, что-то давно я твоих песнопений не слышал. Так что у нас в репертуаре? «Иисус Христос суперзвезда? «Иосиф и удивительный плащ снов»? — В «Иосифе» я вечно в цветах путаюсь,— Орловский махнул рукой и потянулся, — так что можешь не беспокоиться. — Вот и чудненько. Ещё по стаканчику? Сделав пару глотков, Орловский откинулся на спину. Он достиг той блаженной стадии опьянения, когда голова становилась лёгкой, а мысль не теряла ясности. По летнему небу медленно плыли облака. Ветки яблонь бросали резные тени на траву и пиджак Валентина. Орловский улыбался. Всё же нет на свете лучше минуты, когда все так долго мучившие тревоги остаются позади. Нелюдь, сломанное ребро, обряд, который, на минуточку, Валентину так и не пришлось проводить, всё уменьшилось до размеров мухи, ушло не то, что на второй, на третий план, и стало совсем незначительным. То, из-за чего Орловский месяц назад почти довёл себя до нервного срыва, теперь потеряло всякий смысл. Зло, не пустившее корни, легко забывается. Орловский вспомнил, как трясся, сидя в машине с Долгоруковым, и как в ночь накануне варил вместе с ним же засушенные травы. Розовые пятна до сих пор не отмылись, украсив серую столешницу длинными брызгами. — Как думаете, а тех сбежавших, Герца и Плесницкого, отыщут всё-таки? — Наташа забрала у Третьяковой колоду, и теперь сама раскладывала карты. Романов развёл руками: — А хрен их знает. Они, небось, уже в России-то нет. Но Павел ошибся. Андрей с Флорианом Флориановичем не только находились в России, они были ещё в Москве. *** Посадка на прибывший поезд «Москва-Новороссийск» начиналась через пятнадцать минут. Герц, предпочитая заботиться обо всём заранее, уже доставал аккуратно вложенные в паспорта билеты. Андрей стоял рядом. То, что сразу покинуть Москву не получится, Флориан Флоринович сообразил на следующий после побега день. Хорошо, имелся очередной знакомый, у которого пустовала дача. За городом Герца не искали. Только окончательно убедившись, что Долгоруков упокоился, Флориан Флорианович взял билеты. — Отдохнём. Ты накупаешься, назагораешься, а там, глядишь, приживёмся, — тараторил Флориан Флорианович, высматривая проводников, — там ведь природа какая! Воздух, фрукты, а море!... Плесницкий не отвечал. Опустив рюкзак на колени, он скучающе наблюдал за скачущими по платформе воробьями. Флориану Флориановичу было не привыкать. Андрей и раньше не отличался разговорчивостью, а теперь и вовсе мог молчать по несколько часов. Зато Герц легко говорил за двоих. — Мы приедем в начале пятого. К тому времени темень уже рассеется, а солнце ещё не встанет. Это мой самый любимый час. — И мой тоже! — Женя появился из воздуха. Он грохнулся на скамейку, рядом с Флорианом Флориановичем, и заулыбался. — А вот возникать из ничего в людном месте не стоит, — Герц настолько деланно всплеснул руками, что его негодованию, тоже весьма фальшивому, никто не поверил. — Не думаю, что кто-нибудь обратил на меня внимание, — улыбка стала шире. Заретов снял с запястья резинку и перетянул волосы. Правая его рука была еще забинтована. С левой — недавно сняли гипс. Вообще, для того, кто был на грани смерти, он быстро очухался. Женя пролежал в больнице всего три недели, а затем благополучно сбежал. Правда, оставив на последок извинительную записку. Долечивать Заретова пришлось уже Флориану Флориановичу. Герц сердился и ставил в пример Орловского с его открывшейся раной. И всё же Флориан Флорианович хмурился только для виду. Джесси, как не посмотри, был единственным, с кем Андрей более или менее сошёлся за все двести с небольшим лет. И пускай особой инициативы со стороны Андрея исходило, это было лучше, чем ничего. Что же касается Вяземского, то о нём не заговаривали. Флорианович даже ждал упрёка со стороны Плесницкого, мол, что сжёг Эрнеста и забыл про него? Но Андрей упрямо молчал. Сам Герц всё-таки забежал перед отъездом в одну из местных церквушек, и поставил свечку за упокой души раба божьего Эрнеста Эрнестовича Вяземского. Андрею об этом он рассказывать благоразумно не стал да и вообще не лез к ниму. «Захочет — заговорит» — полагал Флориан Флорианович. И вот все втроём сидели на перроне Белорусского вокзала. Со стороны Герца с Андреем и Женей, можно было принять за отца с двумя сыновьями. Впрочем, подумал Герц, для отца он был слегка староват. Ну и Бог с ним. Пускай за деда с двумя внуками. Прохожие, глядя на небольшие, но плотно набитые рюкзаки, должно быть, полагали, что маленькое семейство выбралось в поход. А хорошо всё-таки было бы поехать куда-нибудь в горы или, на худой конец, разбить палатку на одном из диких пляжей. Костёр, песни под гитару, шумящее море… По сути своей, надо это было только одному Герцу. Женя ради приличия кивал бы и улыбался, Андрей не потрудился бы сделать даже этого. — Ну почему же, когда вы позавчера рассказывали, как нужно ухаживать за лилиями, мне было интересно, — Женя встал с места и потянулся разминая мышцы. — Читать чужие мысли — неприлично, — Герц назидательно поднял указательный палец. — А вы думаете слишком громко. — Так не слушай, о чём я думаю. — Я и не слушаю. От вас, знаете, какая вибрация идёт? — Да что ты говоришь! — То, что хочу, то и говорю! — Судя по всем твоим шрамом, действительно! Герц вновь принялся высматривать проводников. Эта импровизированная перепалка была ненастоящей, и устроена лишь для того, чтобы хоть капельку растормошить Андрея. Плесницкий ожидаемо никакого внимания не проявил. Прошло чуть больше месяца со смерти Эрнеста. Флориан Флорианович сам ещё толком не отошёл от случившегося, но врождённая живость не позволяла ему отгоревать по-человечески. «Не торопите его. Дайте выплакаться» — советовал Заретов. Но вновь внять советам мешало неуёмное жизнелюбие. Поэтому-то Флориан Флорианович тащил Андрея к морю. «Отвлечь. Главное — отвлечь» — было теперь новым девизом Герца. Наконец в разъехавшихся дверях появилась проводница, одетая в синий костюм. Тотчас образовалась очередь. Люди, в панамах, коротких шортах, бермудах, сарафанах, юбках, хлопковых брюках, с чемоданами и без, выстроились не стройной шеренгой, косящей в бок. Герц один из первых прошествовал в вагон. Он опустил две нижних полки и сразу же принялся вытаскивать из рюкзака вещи. Чай, три зубных щётки в целлофановом пакетике, мыло, зубная паста и авоська с апельсинами появились на сделанной под мрамор столешнице. Женя завозился со скрученными в матрасами. Один Андрей сидел, устало глядя в окно: — Поезд тронется, пойду покурю. — Иди-иди, голубчик. Минут через двадцать поедем. Снова курить Плесницкий начал около месяца назад. Флориан Флорианович, который сам вёл здоровый образ жизни и лишь изредка позволял себе бокальчик вина, никак этому не препятствовал. — Хочешь, сейчас иди, — предложил Герц, наблюдая за неподвижным Андреем. Плесницкий покачал головой. Быть может и вправду стоило оставить его в покое? Дабы затянувшаяся тишина не показалась подозрительной, Герц принялся рассказывать, какие сладкие на юге фрукты и даже пообещал купить дыню, если их будут носить на остановках. Тем временем в вагон вошла компания: мужчина и женщина лет тридцати в одинаковых шортах карго и совсем ещё маленький мальчик в голубом комбинезоне. Мужчина нёс за спиной ранец с гитарой, женщина улыбалась, видя мальчика за руку. Вот они-то наверняка собрались в поход. И если в матери с отцом, — крепких и загорелых, — сразу угадывались опытные туристы, то для малыша эта вылазка явно была первой. Он медленно семенил за матерью, неуверенно перебирая своими тоненькими, как у жеребёнка, ножками. Герц ласково улыбнулся малышу. На мгновение Флориану Флориановичу подумалось, то теперь, когда Эрнеста не стало, у них тоже могло быть так. Мысль эта, однако, сразу показалось кощунственной. Да и представить гитару в руках ни у окончательно впавшего в апатию Андрея, ни у Жени с его библейскими глазами, Герц не мог. «Значит, придётся играть самому» — Провожаю взглядом отправляющуюся в поход семью, Герц полез за паспортами. Когда все билеты были проверены и все провожающие вышли из вагонов, оставшись махать с платформы, поезд тронулся. Качнулась длинная цепочка вагонов, лениво закрутились колёса, набирая скорость, где-то впереди раздался протяжный свист — машинист оповещал, что поезд покидает перрон. И вот вздрогнула и лентой побежала в обратном направление платформа Белорусского вокзала. Замелькали, а затем и вовсе исчезли серые столбы, скамейки и хлипкий пластмассовый навес. Поезд тронулся! Флориан Флорианович уже разворачивал новый чайный пакетик. То что он оставлял за спиной, уносясь прочь из Москвы, ещё долго будет тащиться следом. Ожившая тьма уже не нависала кровавой громадной, но тенью шла по пятам. Впереди же не было слепяще-белого света. Не было света, но не было и тьмы, ни ожившей, ни какой либо ещё. Впереди железных путей простиралось голубое, заалевшее на горизонте небо. И пусть его стягивали облака — Герц не имел ничего против. Облака рано или поздно, рассеются, а тьма осядет пеплом на дороге и будет смыта дождём.