Здесь оживает тьма

Когда Романов возвратился домой, было почти за полночь. Павел принял душ, переоделся, но уснуть, несмотря на чудовищную усталость, так и не смог. Он ждал звонка. Сам Павел успел уже два раза набрать больницу — Заретов до сих пор не очнулся. И хоть врач самолично заверил Романова, что состояние Жени стабильно, Павел не отходил от телефона. Ему казалось, что если Заретов не очнётся до воскресения, то не очнётся уже никогда. Воскресение, меж тем, уже наступило. Ближе к трём Романова начало клонить в сон. К четырём Павел уснул, но не проспал и пяти часов. Разбуженный будильником, принятым спросонок за звонок, и убитый этой ошибкой, Романов поплёлся на кухню. На кухне, как и всегда, было стерильно и пусто. Павел понуро оглядел залитый тусклым светом подоконник. После себя Женя не оставил ничего. Ни фантика, ни окурка, ни пепла от сожжённой ароматической палочки. Ни_че_го. Не было даже бусинки из тех порванных Павлом ярко оранжевых бус. Романов вспомнил, как они стучали по кафелю и вдруг, повинуюсь непонятному ему самому порыву опустился на колени и заглянул под кухонную тумбу. Пыльно и пусто. Как будто неизвестная сила нарочно стёрла все следы пребывания Жени в квартире Романова. — Что ж… Павел поднялся и налил себе кофе. Это «что ж…» застряло у Романова между гортанью и сделанными зубами. Оно стало невидимой перегородкой, мешая говорить. Да и не с кем теперь было Романову разговаривать. Павел сидел на кухне, почти не двигаясь и чувствуя, как каменеет. Потихоньку тиканье часов становилось невыносимым. Павел втягивал носом воздух и тёр переносицу, пытаясь успокоиться. Предчувствия чего-то неотвратимого нависло над Романовым и вытесняло все остальные мысли. К часу дня он уже не думал ни о ком, кроме Заретова. Даже о Герце с Плесницким, которых собственноручно отпустил под честное слово. За последнее, говоря между прочим, Романова могли не только уволить, но и арестовать. Когда выяснилось, что Вяземский сбежал, Герц предложил сделку — Романов отпускает их с Андреем, а Герц помогает отыскать Нелюдя. То, что сделку и сделкой-то сложно назвать, не вызывало сомнений. Мало того, что Герц сам был виноват в побеге Вяземского, так ещё и не давал никаких гарантий. И всё-таки Романов согласился. Он понял, что сделает это, ещё когда Флориан Флорианович обмолвился, что вытащил Женю.Теперь же подвернулся подходящий повод отблагодарить старого прохвоста. Павел даже забыл о том, что формально Заретов до сих пор числился подследственным, а после «побега» Герца, его вполне могли вновь отправить в «подсобное помещение». Правда, для начала надо было, чтобы Женя пришёл в себя. Телефон молчал. Павел меж тем выпил вторую чашку кофе. Его мутило от одной мысли о еде. Внутри, между горлом и солнечным сплетением вверх-вниз скользил воображаемый ком. Горячий кофе растворял его, но через несколько минут ком нарастал снова. Нервно поглядывая на циферблат, Павел помешивал ложкой сахар. Убеждение в том, что Женя должен очнуться именно воскресенье, лишь крепло. Вместе с ним крепло и убеждение, что Заретов вообще не очнётся. Второе вытекало из первого. А вот откуда взялась такая уверенность в первом, Павел не знал и сам. К вечеру, когда запоздало выглянувшее солнце начало опускаться за город, ожидание стало в конец невыносимым. Павел в третий раз позвони в больницу — изменений не было. Тут-то началась настоящая паника. Романов беспомощно метался по квартире, заваривал чай, потом, не допив, выкидывал пакетик и подолгу натирал чашку под тёплой струёй воды. В конечном счёте, не найдя, куда себя деть, Павел опустился на кровать. Полумрак, показавшийся в первую минуту таким спокойным, навалился осязаемым грузом. Романова потянуло в сон. Но он слишком боялся проснуться от звонка, и поэтому просто сидел на краю матраса. Что он будет делать, если страшное подтвердятся, Павел не знал. В голове внезапно появилась крамольная мысль: «скорее бы». И Романову стало мерзко от самого себя. Тут же другая мысль, куда страшнее, вытеснило первую. Романову припомнилась их недавняя посиделка вместе с Колос и Белоозёрским в Вольтере. Юлиан тогда сказал кое-что, из-за чего они с Наташкой едва не поругались. «Я бы, например, если собирался свести счёты с жизнью, именно яд выбрал». У самого Романова яда не была, но вот на Ордынке хранились несколько коробочек мышьяка с калием. Последний иногда требовался для обрядов. От Тверской до Ордынки на машине Павел доезжал за пятнадцать минут, а значит дорога туда и обратно, в общей сложности, составляла не более получаса. Мысль о яде, пускай и допущенная не всерьёз, грела Павлу душу. Он даже сам испугался своих мыслей, так притягательны они были. И так всё упрощали. Но притягательность их заключалось лишь в их поверхности. Думать о — одно, осуществить другое. Меж тем, воскресенье неумолимо катилось к концу. Небо погасло и потемнело. Беззвёздное и угрюмое, оно с укором глядела на Павла меж прорези в серых гардинах. Павел же старался заставить себя мыслить рационально. Получалось так себе. Разумные доводы просто не доходили до Романова, разбиваясь об извечное, выросшие до немыслимых размеров «а если вдруг…». Хуже всего было то, что Павел совершенно не знал, чем себя занять. Он не мог ничего делать, но в безделье страхи налетали на него, как комары. Не выдержав, в конце концов, Романов вылетел на улицу, запрыгнул в машину, и было собрался ехать в больницу, но затормозив на втором светофоре, передумал. Напряжение сменилось опустошением. Павел свернул на Большую Садовую, а затем выехал к Малой Бронной. Там он в отчаянии оставил машину. . Свежий вечерний ветер ударил в лицо. Угол Бронной и Козихинского переулка из красного кирпича был подсвечен огоньками. Там располагалось несколько кофеен. Не во дну из них Романов так и не зашёл. Сначала он думал пройтись вдоль пруда, но едва взглянув на переполненную гуляющими людьми аллею, отмахнулся от этой идеи. Недалеко от белого, оставшегося с девятнадцатого века павильона, пели и играли на гитаре. Вокруг собралась небольшая толпа. Кто знает, может быть в этот майский вечер по Патриаршим снова прогуливалась нечистая сила. Романов рассеянно огляделся. Он отчаянно пытался сообразить, куда ему податься, а поддаться, собственно, было некуда. О том, чтобы вернуться домой и речи быть не могло. Одно воспоминание о пустой, погруженной в полумрак квартире, вызывало дрожь. Павел решил идти наугад. Больше всего он боялся ненароком заплутать на Ермолаевский переулок, а оттуда выйти прямиком к дому. Тогда бы пришлось возвращаться за машиной, а потом опять ехать на уже ненавистную Тверскую. Господи, как же всё было сложно. Продвигаясь всё дальше по Козихинскому, Романов добрёл до Трёхпрудного переулка. Павел, несмотря на то, что жил на Тверской уже десять лет, плохо знал собственный район. В этом бесконечном нагромождении домов, разделённым улицами и переулками, легко было заблудиться. Один раз с Романовым такое уже случилось. Он два раза завернул не туда, потом перешёл насквозь тенистый, отложенный невысоким бортиком двор, и оказался в совершенно неизвестном ему месте с неизвестными же парикмахерскими, цевочными салонами и магазинами одежды. Потом Романову пришлось долго петлять, прежде чем он смог выйти на Мамоновский. Павел отлично запомнил тот день, потому что когда он, наконец, добрался до квартиры, у порога его ждал Арсеньев с бутылкой шампанского в плотном бумажном пакете. Это был один из тех редких вечеров, которые они провели мирно. Уже тогда, пять лет назад, все потихоньку начинало катиться в тартарары. Но сейчас Арсеньев и все воспоминания с ним связанные, точно, смазались. Женя Заретов появился в жизни Павла случайно. О том, чтобы Заретов задержался рядом с ним чуть дольше, Романов и не помышлял, но то, как всё закончилось в итоге… Боже мой, Павел сам не понимал, как вообще оказался в подобном положение. За все годы работы с подсобным помещением не было ни единого случая, чтобы Романову встало в голову подделывать указ на применение радикальных мер. И уж тем более ради запугивания. Подобная априорная глупость просто не могла прийти в голову главному следователю. Из колонок пронесшийся мимо машины заиграла музыка, а затем, видимо, повинуясь негласному рефлексу, музыка заиграла и из сияющих приветливым светом дверей ресторана. «Happy togheser». Жизнь, по видимому, насмехалось над Павлом. Этот хит малоизвестной в России группы The Turtles, Женя несколько раз ставил Романову. Павел заметил тогда, что песня вполне в духе Заретова — весёлая и про любовь. А тот засмеялся в ответ: «Да, но есть загвоздочка — воспринимать её следует в сослагательном наклонение». «Представь нас вместе». «Каким бы мир стал чудесным, если бы мы были вместе». Наивно и в стиле шестидесятых. На этот же раз Романов даже не улыбнулся. Он ускорил шаг, сбегая от тёплого жёлтого света и весёлой, лишь немного пронизанной грустью мелодии. Тут Павел подумал, что если Заретов всё-таки умрёт, убегать ему придётся ещё очень и очень долго. От мысли этой Романов сразу же отмахнулся. Но следом вспомнил о яде, хранящемся на Ордынки. По мере того, как Павел шёл, нарастала и тревога. Романов боялся, что всё-таки заплутает, боялся, что выйдет к Тверской, что придётся возвращаться к машине, и что на дисплее телефона почти за полночь. Всё это, в совокупности с тем, что из больницы до сих пор не позвонили, отравляло Романова. В какой-то момент он не выдержал и повернул обратно. Стиснув зубы, Романов прошёл мимо ресторана, из которого десять минут назад играла «Happy togheser». Сейчас уже гремела другая песня, но Павел всё равно не нашёл в себе сил обернуться. К слову, вот ещё одно место, от которого Павел в случае чего, будет бежать. А вместе с ним от всех Патриарших, Ермолаевских, Бронных, малых и больших, Козихинских и Трёхпрудных. Вернувшись в машину, Романов сразу погнал к дому. Он явно превышал скорость, и было удивительно, что его никто не остановил. К тому времени полночь уже наступила. «00:12» издевательски мигало на электронном будильнике. Романов угрюмо гипнотизировал его глазами. Потом снял пиджак и, не расстилая кровать, вытянулся поверх серо-синего пледа. Павел знал, что уснёт прямо так: в рабочих брюках и рубашке, удушающие пахнущей одеколоном. А ещё, что утром у зазвонит телефон, и ему сообщат непременно плохую новость. Под потолком клубилась ожившая темень, на часах по-прежнему мигали зелёные цифры. Романов сам не заметил, как уснул, а в восемь часов утра его разбудил телефонный звонок. Сонный голос дежурной медсестры с того конца провода сообщил, что ровно десять минут назад Евгений Иосифович Заретов очнулся.