Здесь оживает тьма

Санкт-Петербург, 1825 год. Верно, в его глазах отражалось небо. Глубокое, тёмное, как глаза той дамы с портрета в Палаццо. Портрета, который он видел всего раз в жизни, да отчего-то запомнил. И вот её глаза — сонные и прозрачные — глядят в его — выцветшие и неподвижные. От этого саднит на солнечным сплетением. Тоскливо, тревожно, будто невидимый уж извивается под грудной клетью. А ещё эти звёзды… И для кого над столицей сегодня столько звёзд? И чьи это души — победителей или проигравших? Впрочем, стреляли и ловили пули сегодня многие. Там, на Дворцовой, посреди нестихающий кутерьмы, посреди неразберихи и шума, ещё видны следы крови. Завтра её присыплют снегом, трупы уберут, а быть может, просто побросают в Неву. Без похорон и отпевания. «И поделом» — гремит в ушах грозный голос отца. «Поделом» — звенит голос брата, который сам, как год в земле. Андрей отводит глаза и через силу вздыхает. Вздох тотчас отзывается болью в груди, будто бы та стянута тугим корсетом. Смерть, кружащая рядом, волочившаяся от самого Зимнего дворца, подобралась совсем близко. Андрей даже чувствует её стылое дыхание у виска. Но ледяные губы так и не касаются его. Всё те же звёзды, белые и крошечные, сияют теперь над Мойкой. Удивительно, что Андрей ещё может видеть их. Удивительно, что он вообще может дышать. Те двое, подобравшие Андрея и уложившие в экипаж, дали ему какую-то терпкую, горькую, как хинин, настойку. В забытье Андрей не сразу сообразил, для чего это нужно. Просто открыл рот и позволил толстому холодному горлышку протиснуться меж стучащими друг об друга зубами. «Какой-то медикамент? А на кой я им сдался? Не дядя ли послал?» — Послушайте… — язык словно размяк, и потому говорить невозможно. Даёт о себе знать и зияющая в груди рана. Андрею всё время кажется, что внутри у него грязь, что его кровь теперь стала вязкой и густой, как смола. А всё из-за впившейся в рёбра пули. Она не сколько причиняет боль, сколько мешает. Вот бы её выковырять… — Ну, пулю-то мы вытащим, — говорит тот, чьего лица Андрей так и не рассмотрел. Его усатый широкоплечий спутник вдруг поднимает голову и звонко ударяет одной ладонью о другую. Эхо повисает в воздухе. — А ежели помрёт ещё?! — А ты токмо теперь задумался? — Так ведь не знал. Думал — сквозная… — Сквозная! Ничего-ничего, я в этом деле мастер, ты не пужайся! Да и ежели помрёт, что с того? Бросим его в реку и будет. Вона их сколько туда попадали. — Где попадали? Не кидали никого. Их собрали по тележкам да увезли. — Много ты знаешь! Сам видел — кидали! — Совсем с глузду сдвинулся! Где кидали? Говорю — на тележках увезли. При мысли, что его, быть может, кинут в холодную и тёмную Неву, Андрей улыбается. Там на дне, среди камней и песка, среди тел его погибших однополчан, смерть быстро найдёт его. Там она будет милосерднее, и не станет ни крови, ни гноя. А затем безразличие вновь овладевает им. Перед глазами расползается белёсый туман. Такой же, только осязаемый, стоит у Андрея в ушах. Он заглушает крики и ругань, заглушает ровный стук подков по мостовой, оставляя один лишь ставший до невозможности громким плеск пошедший трещинами реки. Вода качает лопнувший лёд, а тот ударяется о края набережной. Андрей слышит каждый глухой удар. Бом, клацк, плеск. — Послушайте… я зачем-то вам нужен? На сей раз на него даже обращают внимание. — О, взгляните-ка! В чувства приходит! — Усатый снова хлопает в ладоши и растирает верно окоченевшие пальцы — в повозки холодно. Тот второй, чьего лица Андрей не различил, слегка наклоняется, опираясь на трость. Теперь Андрей видит, что это совсем древний старик. — Оно и к лучшему. Скажите, голубчик, как вас зовут? — Андрей. — О! Превосходное имя! Так звали одного моего друга. Позвольте узнать, сколько вам лет? — Двадцать шесть… семь. Старик потирает подбородок и оборачивается к усатому: — Путает цифры — значит, двадцать семь исполнилось недавно, — а затем снова наклоняется к Андрею, — по чести сказать, думал, вы моложе. Впрочем, чему удивляться: крови потеряли порядочно. Кожа натянулась да ещё этот холод… К слову о неудобствах. Вы, надеюсь, не против, что мы вас прямо так разместили? Если изволите, могу подложить вам под голову шинель. — Не стоит. Взгляд скользит к своим же чёрным ботфортам, упирающимся каблуками в противоположный угол. На лакированной коже следы талого снега. Андрею тошно от одного их вида и он поворачивает голову — обшивка сидения тотчас царапает обветренную забрызганную кровью щёку. Тьма сгущается, и глядя в неё, Андрей понимает — он больше никогда не увидит солнца. Он почти сожалеет об этом.