Здесь оживает тьма

«А вы когда-нибудь видели чудовищ?». Андрей видел. Он каждый день смотрелся в зеркало. Было шестое апреля, и выпавший три дня назад снег таял, расползаясь порошей по мостовым. Таяла вместе с ним и Москва, ставшая за ночь мокрой и серой. Оттого на душе у Орловского было скверно. Даже очутившись в тёплой музейной зале, Валентин Валерьевич хмурился. Да не то чтобы хмурился — морщился, поджимал губы… Здесь среди выложенных сбитой мозаикой икон, среди красных стен, золотых нимбов и бледноликих Мадонн в увитых виноградной лозой верандах тревога ощущалась острее. Валентину чудился запах ладана в искусственно нагретом воздухе. От этого начинало стучать в висках. Невидимый жгут всё сильнее давил на переносицу. Не примесь ли отравленной крови вновь напоминала о себе? — А знаешь что, Валь, всё-таки хорошо, что я тебя вытащил! — шедший рядом Павел рассматривал взятый на кассе буклет. Павел был на пять сантиметров выше Орловского, имел благородный профиль и казался Валентину похожим на Цезаря. Даже фамилия была подходящая: Романов. А может и не на Цезаря вовсе он был похож, а ещё на кого-нибудь римского полководца или прокуратора. Орловскому было всё равно. — Да, это очень хорошо, а то ты, наверное, уже одичал в четырёх стенах. Романов мягко рассмеялся. Ему Орловский в свою очередь не напоминал никого, ибо Павел никогда не рассматривал Валентина с этой стороны. А зря. Орловский был строен, моложав и красив, как бог. Запястья Валентина были узкими, волосы длинными и волнистыми. Не портили Орловского даже первые, обозначившиеся на сорок втором году жизни морщинки в уголках глаз. Одним словом, чем не Аполлон Бельведерский? Но пока на лице Аполлона лежала тень. Она появилась ранним утром и, вероятно, была вызвана распитым накануне кьянти. Ничего удивительного. В прошлый вечер Орловский смеялся с друзьями в Морковнице. Пил бездумно и много, не закусывая, не заботясь о том, как доедет. Затем, уже дома, его тошнило. Затем он уснул. Но вот наступило утро и не принесло с собой ничего хорошего. Похмелье, однако, если это было оно, проявлялось весьма необычно. Дело в том, что к привычным ознобу и головной боли, примешалось ещё кое-что. Орловский почувствовал это сразу, как проснулся, но что именно это было, так и не понял. Гадкое ощущение гнездилось на солнечном сплетении и расходилось холодком по горло. Нечто подобное было с Валентином когда он слышал колокольный звон. Или когда однажды чуть не въехал в резко затормозила тойоту. Кровь прилила к щекам, запястья же напротив похолодели. Валентин замер, впиваясь ногтями в ладони. А через минуту его отпустило. В итоге Орловский решил, что у него просто подскочило давление из-за завала на работе. Последнее, между прочим, имело место быть. Прошло два месяца, а он так и не выяснил, кого они ищут — нелюдя или обычного дегенерата. Орловский всей душой надеялся на второе. Тогда дело можно было бы сразу закрыть. Уж очень не хотелось Валентину рыться в грязи. За все двадцать лет работы в отделе по особо опасным, он сталкивался с подобными случаями раз десять. И все десять раз приходилось запачкаться по самое не горюй. К тому же слежка. Нет ничего утомительнее, чем выслеживать нелюдя. Ловить, заклинать, а затем… К утренним размышлениям о работе прилепилось ещё пара неприятных мыслей. Орловский сильно сожалел, что спьяну пообещал Павлу сходить с ним в музей — Романов страстно обожал искусство. Оставалось лишь надеяться, что Павел либо встанет с таким же похмельем, либо вообще забудет о культурной программе. Но ровно в одиннадцать Орловский получил зловещую смс: «Встречаемся у Пушкинского в четыре. Не забудь». Теперь же, щурясь, как вурдалак, на свет, проклиная Пушкинский, Романова и кьянти, Валентин покорно волочился по зале. Павел, меж тем, не умолкал: — Взгляни-ка вот на эту картину. Что ты про неё думаешь, а, Валь? Орловский ничего не думал. У него болела голова и щипало в глазах: — «Сальватор Мунди» Джампетрино. Первая половина шестнадцатого века. «Спаситель мира»… Кстати, насчёт Спасителя. Паш, смилуйся ты надо мной, бога ради. — Мы же только пришли! — Романов сунул буклет в карман и с шутливым возмущением покосился на Орловского,— Морковница от тебя никуда не убежит. Ещё полчасика, Валь. — Ладно. Валентин подавил откровенный зевок. Что ж, в сущности не так уж и плохо. У Романова была отвратительная привычка подолгу стоять у каждой картины, а значит, продвинутся они не больше, чем на три зала. Это в худшем случае. По крайней мере, XIX век Валентину не грозил. А хотя… — Паш, ты не против, я дальше пройду? Павел что-то неразборчиво пробормотал и отмахнулся — теперь он был занят созерцанием «Крещения». В отличие от Романова, Валентину хватало двух минут, чтобы рассмотреть картину. Не то чтобы Орловский не любил живопись, сейчас ему было явно не до искусства. Тревога исчезла, но остался осадок. На солнечном сплетении до сих пор мерзко саднило, не говоря уж о самом похмелье. И вот, устало разглядывая потемневшие холсты, Орловский двинулся дальше. Мадонна с младенцем, Благая весть, радужнокрылые ангелы, всё тот же Сальватор Мунди… И от чего у всех святых такие похожие лица? Глядя на них Валентин всегда испытывал лёгкую тревогу, сродни той, которая охватила его утром, но куда приглушённее. Затем шёл следующий зал. Тоже красный и тоже душный. Освещение здесь было ярче, холсты же, напротив, казались выцветшими и линялыми. У Орловского возникла ассоциация с изморозью на траве. Он остановился у Брейгеля. — А вы когда-нибудь видели чудовищ? Вопрос прозвучал над самым ухом. — Что? — Валентин даже не сразу понял, что обращались к нему. Мальчик, — длинный, как столб, одетый в синий, пахнущий хозяйственным мылом свитер, — сам напоминал изморозь. Он стоял прямо напротив и внимательно смотрел на Орловского. Валентину от его взгляда стало не по себе. — Какие чудовища? Вы, простите, о чём? — Ожившая тьма, — мальчик шагнул вперёд и улыбнулся. Улыбка эта оказалась на удивление искренней, Валентин даже перестал хмуриться. — На картинах иногда встречается. Это как точка исчезновения — те места, которые выписаны тёмной краской. Если смотреть на них долго, кажется, что тьма шевелится. — А причём здесь чудовища? — Орловский тоже улыбнулся, но скорее снисходительно, чем по-дружески, — или они прячется в ожившей тьме? — Ожившая тьма и есть чудовище. — Вот оно что! Мальчик меж тем успел подступить ещё на два шага. Теперь Орловский видел, что волосы его чудаковатого собеседника давно не мыты, а пыльцы все в мелких кораллово-рыжих царапинах. — Андрей Плесницкий, — немного помявшись, мальчик протянул руку. Орловский нехотя пожал потную подрагивающую кисть. — Валентин. А вы, я вижу, разбираетесь в искусстве? —зачем-то спросил Валентин. — Искусство — моя отдушина. Будь моя воля, я жил бы в музеях. А вы любите живопись? — Как видите, — то, что у него уже рябило в глазах от полотен, Валентин решил не говорить. Лишь ещё раз вежливо улыбнулся и добавил на всякий случай: — Я даже когда-то собирался поступать на искусствоведа. — А я почему-то так сразу и подумал, — в глазах у Андрея загорелся блёклый огонёк, — Я сам, правда, на искусствоведа не учился, но могу рассказать побольше любого профессионала. — Как любопытно. Значит вы действительно знаток живописи? Что думаете насчёт этого полотна? Последнее было сказано откровенно зря. Блёклый огонёк вспыхнул пламенем и плотоядно заблестел. Обернувшись, Плесницкий деловито поправил очки: — А, Брейгель… Честно говоря, не люблю северное возрождение. Все эти тусклые цвета, желтоватая вода… Скучно. Как-будто, — тут Андрей сделал паузу и пристально посмотрел на Орловского, — мертвец притворяется живым. При этом лицо Плесницкого стало очень серьёзным. Он помолчал ещё с полсекунды, а затем, явно пересиливая себя, продолжил: — Что же до тайных смыслов, то здесь все предельно ясно. Картина называется «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц». Однако сама ловушка на передний план не выходит. Её и замечают-то лишь благодаря одному названию. Первыми бросаются в глаза, как раз, люди на тоненьком льду. Глубокомысленно, правда? — Чего не отнять — того не отнять. — Валентин одёрнул полы пиджака. «И чего этот заумный щенок доебался?» — подумал Орловский, а сам сказал: — Я на самом деле тоже не большой любитель Нидерландов. Мне ближе Франция. — Понимаю. Франция богата на художников, особенно если речь идёт о рокайле или романтизме. Классицизм тоже не плох, но…он такой правильный. Прямо-таки выверен по линеечке. Хотя, конечно, в этом тоже есть свое очарование. — Как и во всём. — Я вам не надоел? — Андрей вдруг обернулся и вновь внимательно уставился на Орловского. Валентин поднял брови: — Ну что вы. Не часто встретишь людей настолько любящих искусство. Особенно в наше время. Сказано это было почти с иронией, но Плисницкий, видимо, принял слова за чистую монету: — Полностью согласен. Хотя это уже попахивает снобизмом. Сейчас вокруг нас целая толпа, пришедших насладиться прекрасным, — Плесниций крутанул головой, окидывая залу взглядом, — намного реже встречаются тех, кто по-настоящему понимают, что видят. — Например, ожившую тьму? — Именно. Оба рассмеялись. Валентин вынужденно. Плесницкий — бесновато. Меж тем зал Германии и Нидерландов остался позади. Быстро миновав Фландрию, искусство которой Андрей призрительно сравнил с рыбой на разделочной доске, Валентин с Плесецким дошли до школы Рембрандта. — А как вы относитесь к Харменсу ван Рейну? — Орловский остановился у «Молитвы перед обедом» и кивком указал на неё, — Или семнадцатый век вас тоже не прельщает? — ему не хотелось обижать Андрея, но сарказм, которого Плесницкий всё равно не понимал, так и выскакивал из Орловского. — Ну как вам сказать? Думаю, если я упомяну про свет и тень, то непременно впаду в банальность. Я разочарую вас. И тем не менее, это единственное, что большинство может сказать о Рембрандте. Рембрандт безупречно прописывал светотень, Да Винчи был гением, Микеланджело непревзойденный скульптор. Но на самом деле всё это так, предикат. Лишь отдельное крепко устоявшееся мнение. Как думаете, — Андрей вновь поправил очки, и на обнажившемся из-под соскользнувшего рукава запястье Валентин заметил очень ровный зарубцевавшейся шрам, — сколько из людей, называющих Мону Лизу шедевром, действительно понимают, чем она шедевральна? А сколько из них отважатся признать, что она им не нравится? — Не более пяти процентов в обоих случаях, — Орловский пожал плечами, — Некоторые вещи, будь то живопись или что-либо ещё, сильно переоценены. Лично я понимаю в этом смысле Мандельштама — я уснул на пятьсот двенадцатой страницы Илиады. — Я дочитал до конца, но будь моя воля, кинул бы ещё на третьей. Хотя, то, что мы с вами нашли Гомера не слишком привлекательным, ещё не делает его по-настоящему плохим. Многие бы посчитали нас идиотами. — Это напоминает мне сказку о голом короле, — Валентин ещё раз взглянул на запястье Андрея. Чтобы получить такой шрам, нужно было очень сильно порезать руку, — Помните, придворные делали вид, что видят костюм, когда его на самом деле не было? Лишь бы не прослыть дураками. — Все мы в каком-то смысле те самые придворные. А что всё-таки касается Рембрандта, то даже не знаю, что и сказать. Мне нравится этот зал в целом, однако сложно выделить хоть какую-нибудь вещь отдельно. Не мой период. Грязь, напускная добродетельность, местами чуть-чуть игривости. Довольно недурно. Подойдя к одной из картин, Андрей внимательно всмотрелся в неё и что-то пробормотал себе под нос. А Валентин, вдруг подумал, что Плесницкий замечательно бы вписался в профиль их маньяка. То что «Нелюдь с Поварской» нападал в основном на людей худощавого телосложения, Орловский подметил сразу. Однако большей интерес вызывали не сами жертвы, а то, как именно все они были убиты. Нелюдь с Поварской, не насиловал, не грабил, даже не пытал. Он просто перерезал глотку и… раздирал. Мало того, делал он это практически у всех на глазах. Пять из семи жертв были убиты в период с одиннадцати вечера до полпервого ночи. В это время на улицах ещё людно, особенно в центре. А нападал он как раз в районе Арбатской. Поначалу предположили, что Нелюдь охотится исключительно на студентов. Но теорию эту быстро отбросили, когда в апреле прошлого года нашли тело охранника. Вслед за охранником последовал ректор, а за ним ещё две студентки. У всех четверых была разодрана шея. И все четверо не отличались физической силой. Тут-то выяснилось второе сходство убитых — все они, так или иначе, были связанны с учебными заведениями. Впрочем, скорее всего, это было лишь совпадением. Больше про Нелюдя с Поварской узнать ничего не смогли. К архивам полиции у Орловского не почти было доступа. Оставалось лишь строить догадки. Валентин не без оснований полагал, что главной и, вероятно, единственной целью Нелюдя была кровь. Возможно, имел быть место вампиризм. Но клинический или натуральный — ещё предстояло выяснить. — Вам нравится Кнюпфер? — осторожно докоснувшись до плеча Валентина, Андрей указал в сторону очередной помещённой в золотую раму картины. Валентин прищурился, вглядываясь в неровные мазки. — Сказать по правде, сам не знаю. Цвета приятные. Да и сюжет подкупает. У меня в юности, — тут Валентин позволил себе улыбнуться, — была любимой книгой «Мастер и Маргарита». Может, дело в этом. — Скорее всего. Вы любили Ершалаимовскую линию? — Её в особенности. — А вот это уже взаправду редкость. Кстати знаете, именно из-за Ершалаимовской линии многие так ненавидят этот роман. — Полагаю, причина в последних словах Га-Ноцри на кресте? — Орловский снова взглянул на полотно. Тут повторялась история с «Ловушкой для птиц». Картина называлась «Пилат, умывающий руки», и всё же самым ярким пятном на ней являлась фигура Христа, помещающаяся под невидимый луч света. От этого казалось, что свет исходит от самого Спасителя. Пилат же напротив почти сливался с обступившей его толпой. Облачён пятый прокуратор Иудеи был в нечто больше напоминающие кафтан султана, нежели привычные плащ и нагрудный панцирь. Христос, напротив, был полуобнажён. Придерживая связанными руками красное покрывало, то самое, накинутое Пилатом, он исступлённо возводил глаза к небу. Что же до остальных, — толпы и солдат легиона, — то их одежды явно относились к временам самого Кнюпфера. — А представьте, если бы современные художники тоже не брезговали экономить на костюмах? — А вы умеете читать мысли? — Валентин обернулся, — думаю, это выглядело бы весьма эксцентрично. Впрочем, я однажды театре видел Христа в клёшах. Это была какая-то старенькая парижская постановка с претензией на артхаус. В целом, вышло неплохо. Косой луч, такой же едва видимый, как на картине, только созданный искусственно, падал из-за стены и бликом отражался на паркете. Андрей стоял рядом. И в этом блёклом приглушённом свете было видно насколько сухая у Плесницкого кожа. Орловский в который раз подметил, что в Андрее сквозило что-то болезненное. От него как будто тянуло холодком. Валентин чувствовал это физически и потому подумал грешным делом: «а не из наших ли?». — Я вдруг понял, чем мне нравится этот зал, — Андрей, наконец, ступил в блик света, и тот отразился на мысах его сбитых ботинок, — он настолько неказист, что даже приятен. Очарование безобразного, так, кажется, это называется? — Вроде. Кстати, относительно распространённое явление среди художников этого периода. Мрачно, но… Андрей кивнул: — Да-да. Это, как смотреть на расчленённое тело в анатомическом театре. Отвратительно, и в тоже время хочется смотреть и смотреть. А вы… хотя, извините, глупость хотел спросить. — Да нет же, спрашивайте, — Валентин отвёл с лица волосы, — хотели узнать, не доводилось ли мне видеть я когда-нибудь труп? — Нет. Я хотел спросить, нравится вам подобное? Я про картины. Но, по-моему, это бестактно. — Ну почему же? Вполне логичный вопрос, учитывая, что речь идёт об искусстве… И да, должен сказать: нравится.. — Но признавая это,вы как будто сознаюсь в чём-то тёмном. Значит, в вас тоже есть ожившая тьма. — Полагаю, она есть во всех нас? — Но в вас в особой мере. Хотя, во мне её ещё больше. Валентин не понял, к чему это было сказано. Он удивлённо посмотрел на Плесницкого, и тут заметил то, что до сих пор уходило от его внимания. Глаза Андрея. От них не просто шёл холод — они были ненормальными. Так смотрит загнанный охотниками зверь. Так смотрит человек, дошедший до отчаяния. В сузившихся, тускло блестящих зрачках сквозили не то страх, не то ненависть. А может, и то, и другое. — Вы боитесь меня? — голос прозвучал спокойно, и лишь на последнем слоге мелькнула тень издёвки. Валентин невольно дёрнул плечом. Плесницкий заметил это: — А впрочем, нет. Лишь опасаетесь. Зачем вам меня бояться? Это, скорее, я вас боюсь. Вы же меня арестовать можете. — А вы мне повиниться пришли? — тут-то Орловскому стало окончательно ясно, что перед ним не просто приставучий парнишка, — кто вы такой и чего вы хотите? — Я? — Андрей косо усмехнулся, — Андрей Плесницкий. Но моё имя вам ничего не скажет, даже если вы все архивы перевернёте в одиннадцатом управление — или, как там оно называется? — Я — ожившая тьма. Та самая, как на картинах. А когда тьма оживает, происходят очень нехорошие вещи. Знаете какие? — И какие же? — Орловский ступил навстречу. Его запястья подрагивали, и чтобы скрыть последнее, он спрятал руки в карманы в карманы. — Нехорошие. Настолько, что вы до сих пор поняли, кто их сотворил. Но это, конечно, не ваша вина. Вы же с таким ещё никогда не сталкивались. Говоря это, Андрей теребил маленький нательный крест. Тоненькая цепь мерцала у Плесницкого на шее, напоминая поймавшую солнечный луч паутинку. Орловского это нервировало. — А мне вы всё это зачем рассказываете? В игры со мной играть собрались? Или, быть может, хотите, чтобы я вас арестовал? — А с чего вы решили, что арестовывать нужно именно меня? — широкая бровь поползла вверх. Валентин втянул носом воздух. Он, вразрез своей профессии, совершенно не представлял, как действовать в подобных ситуациях. Действовать же, между тем, следовало немедленно. — Кто вы такой, зачем вы мне это всё рассказали и чего от меня хотите? — повторил Орловский, пытаясь разглядеть среди посетителей Романова. Помощь последнего пришлась бы очень кстати. — Я хочу, чтобы вы помогли мне, — прозвучал неожиданный ответ. Орловский даже растерялся: — Помочь вам? И как именно? — Если бы я знал, я бы… — тут Плесницкий запнулся. Взгляд его метнулся куда-то через плечо Валентину. Андрей побледнел. Орловский тоже инстинктивно обернулся, но не заметил ничего, что могло бы напугать Андрея. — Простите… — всё так же вглядываясь вглубь зала, неожиданно оробело пробормотал Плесницкий, — я сейчас уйти должен, но…потом обязательно найду вас. А если не найду… — тут он судорожно сглотнул и воровато огляделся, — если не найду, то вы сами, пожалуйста, всё поймите. Я вам сказал вам сегодня кое-что, и это кое-что вам поможет. — Что «кое-что»? Вы про… — Валентин хотел было придержать Андрея за плечо, но тот шуганулся в сторону. — Да, про «нелюдя с Поварской». Я бы рассказал вам больше, но не успею. До встречи. И простите меня. Простите ради Бога, что так запутал вас! — Подождите Но Андрей уже двинулся в сторону предыдущего зала. В музее было людно. Плесницкий быстро пробирался сквозь толпу. Валентин понял, что вот-вот потеряет его из виду. Надо было срочно что-то предпринять. Вместо этого Орловский сделал самое глупое, что можно было вообще сделать — он остался стоять на месте.