Цветение в пургу

Олег стоял на перроне с накинутым на одно плечо рюкзаком, выглядывая из-за голов прощающихся парочек. По громкой связи объявили об отправке поезда через пять минут. Волков уже долго искал взглядом знакомое лицо, но большой надежды у него не было. Вот наконец показалась рыжая макушка. — Я уж думал, ты не придёшь, — Олег выдохнул и потянулся к другу, но тот не ответил на объятия. Холодный неприятный взгляд спровоцировал першение и ком в горле. — Ну и что? — Сам знаешь что. — Мы уже обсуждали. Там у меня больше будущего, чем в этом универе. — А я? — коротко и требовательно. — Доучишься, получишь образование, будешь свой проект мечты воплощать, — спокойно, с расстановкой. — Ты же хотел делать всё для людей. — Ты бросаешь меня. — Глупости не говори. Ты сам прекрасно справишься, сколько лет справлялся. А я вернусь через год, вместе всё продолжим, да? — на последних словах Олег начал хрипеть, но старался сохранять спокойный тон. Он очень хотел верить в сказанное, но последнее время поддерживать такой позитивный настрой по поводу их отношений было всё сложнее и сложнее. Серёжа продолжал буравить ледяным взглядом. Олег насилу преодолел желание отвернуться. Сейчас было бы проще всего выбить последний кубик, держащий пирамиду их отношений, но ему очень не хотелось этого делать. Он надеялся, что многолетняя дружба сильнее подростковой импульсивности и эгоизма. Надеялся, что самый близкий человек не способен причинить ему столько боли, но сейчас он смотрел в холодные глаза напротив и больше не видел там друга детства — это был чужак. По громкой связи объявили, что поезд отправляется и пассажирам пора занять места. Началась толкотня, будущие армейцы разбрелись по вагонам, а их возлюбленные слали им воздушные поцелуи. Волков с надеждой взглянул на Разумовского. — Серёж, скажи лишь одно слово, и я останусь с тобой. — Он смотрел полными надежды щенячими глазами. — Навсегда. Слышишь? — Катись к чёрту, Олежа. В горле снова запершило, а внутренности будто вывернули наружу. Олег коротко кивнул Разумовскому и зашёл в вагон. *** Средство от болезни Серёжа уже не искал: не видел смысла. Решил, раз жить ему осталось недолго, поможет миру хоть какими-то мелочами. Он помогал готовить и раздавать еду в столовых, посещал обычные палаты с больными онкологиями детьми. Интересно было общаться с такими ребятами: они очень по-взрослому относились к своим болезням, но при этом смотрели на жизнь оптимистично, продолжали играть, радоваться новым куклам и машинкам — они ценили простые моменты гораздо больше здоровых людей, оттого казались более живыми. Серёжа оглядывался на свои пролетевшие года, которые были наполнены только работой и стрессами, и понимал, что эти дети знают о счастье очень много, в отличие от него. К слову, бóльшую часть личных сбережений он также перевёл на счета благотворительных организаций и больниц, а управление компанией взвалил на плечи секретарши и совета директоров. Сейчас Серёжа возвращался из столовой для бездомных. Болезнь не только усложняла дыхание, но и забирала силы, поэтому к концу не слишком загруженного дня он ощущал, будто несколько недель подряд разгружал огромные мешки с цементом. Он добрался до дивана с своём офисе и рухнул на него. — Тяжëлый день? Серёжа удивился, как не заметил стоявшего у стены Олега. — Пожалуйста, не сейчас, — прохрипел Разумовский и закашлял. Чтобы не выдать кровь с лепестками, скорее прикрылся платком, но это не особо помогло. — Сейчас или никогда. — Он медленно подошёл, сверля грозным взглядом сверху вниз. — Если ты сейчас не уйдёшь, я за себя не отвечаю. Вместо ответа Волков схватил его руку и оторвал ото рта. Платок выпал, но кровь продолжала литься, будто у Разумовского внутри было сильное кровотечение. Олег увидел с десяток лепестков георгина. — Почему сразу не сказал?! — Потому что это не твоё дело! — Он с трудом поднялся и со всей оставшейся силы толкнул Олега в грудь, запачкав его одежду в крови. Тут в комнату влетел разъярённый Вадик и схватил Разумовского за грудки рубашки. Олег попытался его успокоить, но тот слушать не стал и Сергея не выпустил. — Сколько можно с ним цацкаться? Ты всё боишься чихнуть в его сторону, чтобы не навредить, а как он тебя изводил, забыл? — Вад посмотрел в глаза перепуганному Разумовскому и обратился уже к нему: — Ты Олежу больше не тронешь. Схваченный хотел было что-то сказать, но Вад приложил ему к губам палец, чтобы тот молчал. — Отношения, дорогой мой идиот, это сложная штука, над которой надо постоянно работать. На блюдечке тебе никто ничего не преподнесёт, как ты привык. Олежа тебе полжизни задницу подтирал, а как только пришлось сделать что-то самому, ручки крестом сложил и в гроб лёг. — Никаких отношений не было, я ему не нужен, — прохрипел Разумовский. — Да ты, брат, ещё и слепой. Этот мент давно на тебе дырку взглядом прожёг, а ты всё ждёшь, когда он из торта выпрыгнет с кольцом! Если бояться строить с кем-либо отношения, проще сразу из окна выпрыгнуть. Мне лично плевать на тебя, но вот Олеже — нет, так что будь добр взять жопу в руки и по-человечески поговорить. Вадик разжал хватку и, присвистывая, удалился. Через некоторое время Серёжа спокойно сидел на диване, наблюдая, как Олег оттирает с пола кровь и собирает лепестки. Тишина напрягала, но ещё большее неудобство вызывала возможность сделать ситуацию хуже всего одним неверным словом. — Никогда бы не подумал, что грозный полицейский может любить такие нежные цветы, — на пробу бросил Олег. Всё же разговор надо было с чего-то начать. — При чëм тут это? — У больного в лëгких растут любимые цветы объекта воздыхания. Не знал? Серёжа отрицательно покачал головой. — Похоже, наш майор куда чувствительнее, чем кажется на первый взгляд. — А откуда ты всё это знаешь про болезнь? — Ничего ты так и не понял. — Олег выдохнул и выбросил лепестки в урну. — Что Вадик говорил? Как я навредил тебе? Он поймал полный сожаления взгляд Волкова, и тут наконец-то дошло. — Ты любил меня? И из-за меня харкал цветами? Боже... — Серёжа закрыл лицо руками. — Почему же тогда сбежал? — Ты всё больше отдалялся, чаще выискивал поводы для ссор. — Олег присел рядом. — Мне казалось, своей заботой и любовью я только надоедаю тебе. Я был готов вырвать сердце и отдать тебе, если бы это сделало тебя счастливым, но я видел, что был не нужен. — Вовсе нет! Просто мы покинули детдом, поступили в универ, всё так стремительно начало меняться... Мне было тяжело, столько всего навалилось... Я думал, ты поможешь освоиться в новой жизни, как помогал всегда, но ты объявил, что выбрал армию вместо... меня. У Серёжи перед глазами пронеслось всё их юношество. Он помнил только обиды и гнев на самого себя, на Олега, на весь окружающий мир, и сейчас они казались насколько глупыми и бессмысленными, что самому становилось смешно. Он доставил столько боли самому близкому человеку, и из-за чего? Из-за эгоизма и гордыни? — Ты теперь и сам понимаешь, чтó чувствует больной ханахаки. Мир воспринимается иначе, да? Всё будто перестаёт иметь смысл. Это ты один справлялся с болезнью, а я был рядом с тем, кого любил, и видеть, каждый день получать напоминание, что чувства не взаимны — куда больнее. — Но я же не знал... — Поэтому я уехал, — перебил Волков. — Так проще перенести. — Но ты жив... — Да, я был очень зол на тебя, и это спасло меня. К тому же, я встретил Вадика. — Олег! — Серёжу внезапно осенило, что он ничего не знает о жизни друга за последние девять лет. — Расскажи, что с тобой было? Почему ты хромаешь? — После армии пошёл по контракту, Вад уже служил. Мы с ним до этого всего пару раз пересекались, но это недолгое общение очень помогло мне пережить болезнь. — И вы начали встречаться? — Не сразу. Олег вспомнил службу. Оба служили в сухопутных войсках, в выездной части. Вадик был старше и куда менее дисциплинированный, мог сделать какую-нибудь шалость, несмотря на следующее за ней наказание — это восхищало Олега. А ещё решительность, смелость, прямолинейность и харизма — на фоне Серёжи он казался идеальным. Как-то, когда их часть находилась на военной базе, Олег остался один в комнате. Вечер, остальные пошли нарушать правила в женский корпус, пока командиры не видят. Неизвестно, когда отправят на следующую базу, может, вообще на горячую точку — там-то женщин не напасëшься, придётся довольствоваться задом товарища по оружию. Здесь это была норма, и даже самые натуральные натуралы сдавались, за неимением выбора. Олег аккуратно раскладывал вещи, когда в комнату вошёл Вадик. — Всё вино с дамами выпили? — усмехнулся Олег. — У них там и покрепче есть. — Вадик улыбнулся своими акульими зубами. — А ты чего от коллектива отрываешься? Или тебе компания дам не нравится? — Он начал медленно обходить Волкова сзади. Тот следил боковым зрением, не оборачиваясь и не отвлекаясь от процесса укладывания белья. — Не люблю пить на службе. — Да какая служба сейчас? Сидим, хуи пинаем, видимость дисциплины создаём. — Вад остановился сзади, подойдя почти в плотную. Олег чуть напрягся, почувствовав дыхание в шею. — А тебя хлебом не корми, дай дисциплину нарушить, да? — А ты так любишь начальству жопу лизать. А как насчёт меня? Торс Олега обвили сильные руки, выправили майку из брюк, расстегнули и бросили на пол ремень. Одна принялась гладить живот, а вторая спустилась ниже и, преодолев резинку от брюк и трусов, обхватила член, отчего и без того напряжëнные мышцы живота стали ещё твëрже. — Вот почему ты с дамами не остался, — Олег старался сохранять нейтральный тон, но отрицать естественные потребности организма в такой момент было сложно. — Тут такая чернобровка, любую затмит. — Вадик укусил Олега в шею, и тот не сдержал тихого стона. — Ничего себе как ты умеешь! — Если зайдёт кто-нибудь? — почему-то шёпотом произнёс Волков. — А так ещё интереснее. И Вад размашисто провёл языком от плеча до уха, поглаживая уже вставший член Олега. Такой провокации Волков уже выдержать не смог, развернулся и выдохнул прямо в губы: — Чур я сверху. — Не-а. — Вадик хищно улыбнулся, толкнул Олега на кровать и сёл сверху, зажав коленями его бëдра. Волков вынырнул из воспоминаний и заметил заинтересованный взгляд Серёжи. — Несколько лет шатались по базам, учились всякому. Потом отправили на горячую точку в Сирию, там каких только ужасов не повидали. — Он выдохнул и сделал паузу. — Как-то наш взвод в засаду попал, я в том числе. Все ранены были, мне в ноги прилетело, самому только ползти если. Нас бы там убили, но командир приказал оставшимся уходить, чтобы новые дорогие игрушки врагам не достались. Ваду такое решение не понравилось. Кинулся под огонь, за ним остальные — товарищей бросать там не принято. Вытащили почти всех против приказа. Вад меня на своих руках вынес. Его за нарушение приказа выгнали, припомнив остальные выходки. А меня в отставку отправили после госпиталя, дескать больше не годен к службе. — Он, получается, тебе жизнь спас... — Глаза Серёжи округлились. — А я всегда думал какой он урод... Я и не подозревал, какие у вас отношения... — Характер у него не всем по душе, — Олег усмехнулся. — Но часто в жизни нужно смотреть на вещи под разным углом, многое на самом деле глубже, чем кажется. — Вадик что-то говорил про Игоря... — Разумовский замялся и снова немного покашлял. — Он очень наблюдательный. — Я... позвал Игоря на св... в театр, он сначала согласился, потом отказался, с тех пор я о нём и не слышал. Что может быть красноречивее этого? — Но он же согласился в первый раз. — Вдруг не сразу понял, что это за встреча. Да я не знаю, может, он вообще натурал! — Давай ты с ним встретишься и нормально обговоришь, без недомолвок и додумываний. — Олег... — Не спорь, — перебил Волков. — У тебя смертельная болезнь, и я, как твой телохранитель и друг, не могу просто так дать тебе погибнуть. Ты ведь уже перепробовал все сложные и незаконные методы, остался самый простой: поговорить. — Откуда ты знаешь?... — А ты думаешь, что я могу отпустить тебя одного, пусть ты даже не хочешь меня видеть? Я тебе жучок подбросил. — Олег удостоился удивлëнного взгляда. — А ещё по городу маньяк разгуливает, забыл? — Да что маньяк? Я и без него скоро... К тому же тело той журналистки нашли четыре недели назад, может, он успокоился? — Маньяки просто так не успокаиваются. — Олег выдохнул и положил руку другу на плечо. — Звони прямо сейчас. — Сейчас? — Серёжа растерянно забегал глазами по полу. — Поздно уже. Может, лучше завтра? — Хорошо, но ты позвонишь. — Это была не просьба. — Позвоню... — Разумовский вдруг посмотрел на Олега прямо, без страха и переживаний. — Прости меня. За всё. Я бы очень хотел вернуть то время и... — из глаз потекли слëзы. — Эх, Серёж, Серёж... — и он обнял друга, крепко, как делал это в детстве.