I can't save us

      Давай договоримся, Джордж, — у тебя одна попытка. Если не боишься, приведи в исполнение то, чего так давно желаешь.       Ну же! Сделай это. Ведь я не в силах спасти нас. И прекрати, чёрт возьми, надеяться на меня.       Ты безумен лишь от того, что столь терпелив в ситуации, когда, казалось бы, одно твоё сумасбродное намерение разъедает само понятие времени вокруг нас, стирая, размывая границы между минутами и днями.       Знаешь, ожидание убивает меня. Правда смешно?       Я чувствую твои пальцы, ведущие медленно, нарочито томно и аккуратно. Едва тёплые, они прикасаются почти нежно, будто к коже, сотканной из хрустальных нитей самой тончайшей материи. Невесомость этих прикосновений заставила бы меня задуматься о том, что в твоей голове промелькнула здравая мысль: «Это всё неправильно». Но, увы, я читаю каждую. Они послушно текут в одном лишь неспешном направлении, без намёка на осознанное воспрепятствование. Твоё дыхание немного неровное, сбитое до мелкой дрожи на губах, а взволнованное сердце набатом барабанит где-то в глотке, заставляя усиленно сглатывать надоедливое удушье. Ты так сильно нервничаешь, что неосознанно кусаешь нижнюю губу, даже несмотря на то, что чертовски больно. Не так уж и больно? Врёшь! Твои глаза лгут мне, как и всем вокруг, с головой выдают тебя. Но почему только я замечаю, что в тёмной радужке едва ли блестит осознанность, а взгляд, беспокойный и даже шальной, мечется по очертаниям любимых когда-то вещей в сумраке нашей комнаты? Для тебя теперь всё не важно. Ты считаешь, что вся твоя жизнь осталась там, где упали первые и последние капли слёз. На моей куртке, в моих волосах, на моих руках. Тогда я проклинал себя за то, что заставил тебя плакать, умолял целый мир вокруг, чтобы твоя боль перестала рвать тебя на части. Молил и надеялся ещё хоть раз увидеть в твоих глазах искру жадного интереса к жизни, но не вижу ничего, кроме всепоглащающего, пугающего желания смерти. Я не вижу в них слёз, боли и отчаяния — жизни.       Посмотри в зеркало, Джордж. Разве тебя не пугает собственный взгляд? Не хочешь?       Тревога нарастает с каждой секундой, и ты стараешься не думать ни о чём. А мне становится действительно смешно, ведь весь поток твоих мыслей похож на мерзкое болото — оно утягивает за собой любой отсвет здравомыслия. Твой ясный ум поглощён навязчивой идеей, вылизан до белоснежного сумасшествия упрямым помешательством и уверенностью в правильности собственных действий. Казалось бы, одно неверное спонтанное движение может стать основанием для щелчка предохранителя. Но ты внимателен и терпелив.       Чёрт подери! Как же ты невыносим, Джордж!       Ты кропотливо изучаешь каждый дюйм, чертишь аккуратную линию, ровную по самому краю — бездны, в которую шагнёшь спустя каких-то жалких несколько мгновений; сложное устройство, способное в один момент изменить жизни десятка людей. Откуда оно в твоих руках? Куда более непонятное, чем любое из сотен заклинаний, что мы повидали за свою жизнь. Всё-таки в магловском мире своя магия. Это всё потому что ты не можешь больше колдовать? Тебе больно? Сколько страданий приносит магия и мысль о том, что имея возможности, выходящие за грань понимания ты потерял самое ценное — жизнь. Но не свою собственную.       Поэтому я действительно не понимаю твоего добровольного желания стать причиной того самого отчаяния, что я невольно подарил тебе.       Почему именно пистолет, Джордж? Думаешь, тебе не будет больно? Не думаю, что в действительности тебя это заботит. Иначе бы ты понимал, что умирать чертовски невыносимо.       «Лишить себя жизни» — в корне неверное выражение. Лишиться жизни? Нет, снова не то. Лишить этой самой жизни, да. Но не себя, а других. Когда ты умрёшь, тебе будет глубоко плевать на всё, что тебя окружало. Ты позабудешь саму цель, ради которой совершил этот мерзкий поступок. Для тебя всё станет не важно; боль, тоска, агония души — все они раз и навсегда потеряют смысл, как только твоё сердце перестанет биться. Твоя жизнь прежде всего имеет ценность для окружающих тебя людей. И теперь им уготованы боль и тоска.       Подумать только, привнеся в жизнь окружающих нас людей столько веселья и радости, мы так легко разрушили всё, что возвели. Мы так отчаянно пытались выжать максимум из этой жизни, что не заметили, как в одно мгновение она выписала крутой разворот, выкидывая нас за пределы наших повседневных представлений. В одно мгновение, в секунду. И только лишь эту единственную секунду я бы хотел исправить в своей жизни.       Мгновение отделяет тебя от меня. Значит, снова?       Оно разлучило нас тогда, когда, потеряв твой силуэт в задымлённых коридорах школы, я усомнился в том, что увижу тебя снова. Но я старался не думать о том, что с тобой может что-то случиться, скорее сам был готов умереть ради твоей безопасности.       Мысли материальны?       Как ты думаешь, Джордж, была ли способна одна случайная мысль привести меня к смерти?       Знаешь, все эти россказни о том, что стоит только захотеть, и вселенная подарит тебе всё, о чём ты так мечтаешь — чушь собачья. По факту ты просто становишься одержим идеей, что сводит тебя с ума своей призрачной реальностью, и пытаешься делать всё возможное ради её совершения. Выходит, со своими собственными рассуждениями я прихожу к выводу будто мечтал умереть. Едва ли. Или, в таком случае, лишь одна неосторожная мысль привела меня к бесконечному забвению, а тебя — к изощрённым магловским способам самоубийства? Значит, этот мир жесток к тем, кто не может удержать в порядке свои чувства.       Всё, что с нами произошло — лишь глупое совпадение, смешение времени, событий и людей в мерзком водовороте под названием жизнь, где итогом всему — смерть. И так уж сложилась ситуация, что меня выдернуло раньше положенного. Хотя, кто я такой, чтобы рассуждать о том, сколько на самом деле времени мне нужно было прожить? Но нужно было больше! Чёрт. Но я рад, что смерть забрала не тебя, Джордж. Я рад, что она стала последней, кто перепутал близнецов Уизли. Кстати говоря, в действительности я надеялся, что моя смерть станет причиной невероятной цепочки событий, которые приведут к разительным переменам или грандиозному триумфу. Твоему, например, братец.       Я помню, как иногда ты делился со мной откровениями о том, что следовать за мной шаг в шаг для тебя порой невыносимо — я старался давать тебе больше свободы: идеи, самовыражение, нестандартность мышления. Пожалуйста, я же не против. Вот только, заметь, надолго тебя не хватало. Ты быстро устаёшь от сумасшедшего темпа работы и в итоге предпочитаешь более размеренную жизнь, разбавленную повседневной тоской или спокойствием. Это почти всегда было закономерностью. Нет, я не говорю о том, что твои идеи поверхностны, а усилия пусты! И думать о таком не смел. Но твоё отношение к жизни всегда напоминало мне о том, что нельзя нестись через дни сломя голову, не разбирая дороги и времени. Ты всегда был тем, кто в самый нужный момент способен остановить моё неуёмное стремление за мгновение до голодного обморока, за секунду до взрыва, за шаг до безумства полоумного гения, которым я порой мнил себя. Ты до того часто спасал меня из, казалось бы, безвыходных ситуаций, что я привык. Ты неосознанно выдрессировал во мне эту привычку — надеяться на тебя; неосознанно отключил в моём подсознании этот инстинкт — самосохранения. И я самонадеянно держал в голове за константу убеждение, что ты всегда рядом.       Это я всегда нуждался в тебе.       Оказывается, всё настолько глупо, что даже неинтересно. С первого взгляда. Оказывается, глупо настолько, что обидно и чертовски больно от собственной тупости, от собственной незащищённости, от узколобости, с которой я смел быть уверенным, что наш успех держится исключительно на сумасшедшем ритме жизни — моей жизни. Убеждённость, достойная самого последнего придурка. И ведь это какая-то излишне стандартная ситуация для нас с тобой. Настолько стандартная, что мне не верится — реальность действительно настолько жестока?       А мне казалось, что все правила этого мира нам чужды — так было всегда. Но неуёмная тяга к первозданному хаосу обернулась для меня ежесекундной карой; для тебя — страданием извечным, как сама суть хаоса — не подчиняемого, неосознанного. Подумать только, зачинщики и вечные его последователи, мы так легко оказались в немилости ужасного стечения обстоятельств. Мы остались загнаны в угол.       Ты загнан в угол, Джордж? Я вижу.       Психические заболевания — не редкость в мире магов, но я был уверен, что ты выше этого. Был уверен, когда родные перестали справляться с твоими нервными срывами, когда лёгкое успокоительное стало доводить тебя до истерики своей бесполезностью и, казалось бы, даже тогда, когда лечение перешло в стадию необходимого и экстренного. Ты столько всего натворил, Джордж, но довёл родителей до решительных действий в тот самый момент, когда тебя еле откачали от таблеток, когда в твоих глазах перестали узнавать того мягкого, терпеливого Джорджа.       Что они сделали с тобой?       Что я сделал с тобой?       Но сейчас всеми правдами и неправдами, хитростью изворотливого лиса ты убедил нашу семью, что самое страшное позади: что препараты и терапия дали свои результаты. Всё это стало тебя пугать только тогда, когда врачи заговорили о изъятии воспоминаний.       Ты не хочешь меня потерять?       Никакие просьбы или мольбы — только угрозы вытащили тебя из, казалось бы, безвылазного отчаяния. Ты не потерял сноровки, оказывается. Умелое притворство — всё, что в тебе осталось, помимо желания смерти? Я говорил тебе, что ты бесподобен? Блестяще продуманный план и невероятная щепетильность в твоём стиле. А рвение? До того отчаянное, что я тебе завидую. Вероятно, испытай я нечто подобное в пыльных коридорах школы, может, и выжил бы.       — Ты в порядке, Джорджи?       Прости, что не спрашивал раньше.       Я чувствую, как тебе страшно. Чувствую, как с каждым днём каждая крупица твоего сознания становится подобна ядовитой игле, что проникает в тело, ломает и калечит каждую клеточку твоего организма, заставляет страдать, испытывать панический страх, разрушающую боль, которой нет конца, где каждый новый виток — прожитый день — становится адом только потому что предсказуем, ведь цикличность природы самостоятельно восстанавливает баланс этого мира день за днём. Предсказуемая цикличность так парадоксально внезапно забрала мою жизнь.       В тебе не осталось хаоса, Джордж. Я знаю, ты думаешь иначе. Ведь не можешь вытерпеть в тишине наедине со своими мыслями и несчастных полминуты. Ты думаешь, что он окружает тебя, что рвёт на куски твой разум в бесконечных всполохах воспоминаний. Но это не хаос — это боль, у которой слишком большой спектральный диапазон. Ты измучен, снедаем горем и тоской, вонзающей свои когти в податливое сознание, лишённое потребности в сопротивление. Ты не видишь выхода из этого состояния — никто не способен показать тебе дорогу с этих бескрайних полей боли, пустошей отчаяния и болот самозабвения. Ты потерян среди сотен децибелов крика, в беспечной апатии, которая стеклом крошится вокруг тебя, постепенно погребая всё ещё живое тело, душа в котором уже мертва. Неконтролируемая тяга к разрушению — не то, к чему стремились мы, но то, чем ты пытаешься залечить до отказа измученное сердце. Ты не знаешь к чему прикоснуться — любая вещь обещает световые годы мучений, прямую дорогу на самые страшные круги ада, где пустота и забвение стали бы спасением, но заставили тебя поддаться идеи саморазрушения.       Ты хочешь найти своё успокоение в смерти? Я понимаю тебя, но едва ли одобряю.       Опомнись, пожалуйста.       Джордж, знаешь ли ты, что пуля вылетает из пистолета в среднем со скоростью пятьсот метров в секунду? Ты не успеешь передумать! Что? Ты не передумаешь? Это не входит в твои планы? Ладно. А знаешь ли ты, какова вероятность, что при выстреле в нижнюю челюсть отдача вывернет твою руку, и пуля разворотит кости, но не затронет мозг? В таком случае физическая боль будет тебе по душе? Она сможет заглушить боль душевную? Ах, ты собираешь стрелять в висок. Знаешь, бывали случаи…       Нет… Подожди. Послушай меня.       Джордж, чего ты добиваешься? Почему заставляешь меня наблюдать за этим кошмаром? Это твоя месть? Я не могу помочь тебе, не могу остановить, не могу наблюдать. Не хочу. Не хочу, чтобы ты так глупо расстался с жизнью. Не хочу осознавать, что после нас останутся только пустые полки в магазине, выцветшие колдографии в рамках на полке камина в родительском доме и бережно убранные в сундук на чердаке вещи. Не хочу осознавать, что после нас останется боль. Ты должен остановиться. Остаться тем, кто развеет эту боль. Тем, кто, глядя на меня в рамке на том самом камине, улыбнётся печально тоскливо, но с уверенностью заявит, что справился, что не оставил наше дело и близких — нашу жизнь.       Это мои мысли к тебе, Джордж. Это мои мысли в твоей голове. Мои вопросы. Или это тебе хочется так думать? Неосознанно ты, конечно же, пытаешься отыскать эту невнятную причину — жить. И, похоже, умело цепляешься за всякую несуразицу, что предлагает тебе воображение. Иначе, если бы ты и вправду жил одной лишь мыслью о забвении, меня бы здесь не было. Поэтому, даже если всё это твоё воображение, почему я не могу попытаться образумить тебя?       Если бы я только мог донести до тебя свои мысли, я бы сделал это. Если бы я только мог спасти нас, я бы сделал это. Ты не отступишься, я знаю, но давай договоримся: у тебя будет одна попытка, Джордж. И не важно, что магазин до отказа забит патронами.       Одна попытка — последняя. Пожалуйста, позволь мне спасти нас!