I can't save us

      Хочешь со мной договориться? Но разве смерть любимого брата подразумевает поиск компромиссов? Расскажи мне варианты, Фред, и я с радостью соглашусь на любое твоё предложение, лишь бы после всё это закончилось.       Мне страшно. Без тебя всегда страшно.       Сейчас мне и вовсе кажется, что я схожу с ума.       — Не кажется!       Без тебя я как во сне — вязком, дремучем, проваливаюсь куда-то в чудовищные бескрайние дебри, где полчища теней норовят устроить командные соревнования по всем законам магловских хорроров. Из любого сна, стоит только прикрыть глаза, десятки холодных рук утаскивают меня во тьму и выкидывают в одно и то же место — большой зал. Где только ты и тишина. Здесь нет даже тех, с кем я могу поквитаться. Здесь нет даже меня. Кажется, я проходил всё: крики, безмолвное молчание, слёзы и истерический смех. Ты каждый раз мёртв и по-прежнему здесь — в моей голове. Я спешу проснуться, но всё чаще осознаю безвыходность своего положения: я рано или поздно усну снова и снова попаду сюда.       Бессильная озлобленность и кратковременные вспышки агрессии, когда новые «эффективные» препараты не дают ожидаемого результата — привычно. Магия бесполезна. Я испытываю столько боли, сколько не заглушит ни одно зелье или заклятие. Ах да, знаешь, к чёрту магию. К чему эта дрянь, если мы потеряли всё, за что сражались — будущее. Добро? Зло? Всё это может катиться в адское пекло и оставаться там до той самой поры, пока хоть кто-нибудь не объяснит мне, в какое «светлое» будущее лично меня привела твоя смерть.       Магия… Я бы с радостью отказался от всего, что умею, если бы временные петли были возможны, а ценой всему была магическая сила. Вот же! Только послушай, что я несу! Мне от неё не скрыться. Даже самая крохотная надежда пропитана скверной магического «чуда». Это зависимость! А до чего наивная глупость — вера в твоё воскрешение. Я ведь видел тело.       К чёрту магию, проблемы и наивные надежды. Мне не нужны магические способности, когда моя еда — три чашки кофе и пару бутербродов за день, одежда — то, что и неделю назад, а все увечья только помогают ускорить опустошение разума. В борьбе со своими кошмарами я открыл разнообразие немагических средств, благодаря которым забвение становится возможным спасением. Знаешь, Фред, оказывается, магловский мир не так уж и плох. Я бы сказал, вовсе не плох. Здесь есть огромное множество занимательных вещей, благодаря которым можно потерять себя навсегда: необычный алкоголь взамен наскучившему, наркотики как альтернатива всему разнообразию зелий, оружие как средство самообороны. Мир людей оказался чёрств и неприветлив, как толпа острозубых гоблинов в подземельях Гринготтс. Я думал, будет мерзко. Было. Есть. Мерзко — жить без тебя.       Видел бы ты глаза матери, когда она застукала меня с простыми сигаретами на чердаке Норы. Тогда я ещё нашёл силы извиниться перед ней, а она находила силы скрывать беспокойство во взгляде. Если бы она знала, что я выкину в следующие несколько месяцев после, уверен, сигареты бы показались ей детской забавой. Но я видел — она боялась, что тьма слишком быстро забирает меня.       Некоторое время я снова жил с родителями, ведь они настояли. Будь они неладны. Хотя в их действиях прослеживалась определённая логика, которой я покорно решил повиноваться хотя бы раз в жизни. Да и какая теперь разница? Оказывается, я не имею ни малейшего понятия, как поступать самостоятельно. Что есть моя самостоятельность? Я даже не знаю, как искать ответ на этот вопрос. Это как-то странно, не находишь, Фред? Не понимаю, что мне делать. Раньше все мои поступки, так или иначе были с оглядкой на тебя.       Что мне теперь делать?       Всё решать самому?       Пока я жил в Норе, то постоянно скрывался на чердаке. Здесь не живут призраки — мы здесь не часто бывали. Здесь тихо и пахнет как-то непривычно, старьём и скукой — образами, которых мы не знали. Противная мешанина запахов от старых склянок, книг и котлов не даёт нормально соображать, пока скребёт по горлу вместе с резким солнечным светом, от которого болят глаза. Здесь до дрожи неприятно находиться среди мельтешащих по стенам теней.       — Фред?       Нет. Это просто сойки, что свили гнездо под черепицей.       На чердаке неуютно, но не так уж и плохо. Куда страшнее стоять посреди нашей комнаты. Магазина или квартиры. Ты выбирай, что душе угодно, а мне нигде нет места. В новом доме родителей чуть лучше — здесь не так много мест, где живут отголоски смеха давно минувшего прошлого. Но даже они не дают мне покоя. Мне не хочется выходить, не хочется смотреть по сторонам. В каждом уголке этого дома я храню воспоминания о тебе. С первого взгляда они кажутся маленькими существами, что боятся покинуть своё укромное жилище. Но стоит расслабиться, протянуть руку, чтобы коснуться самую малость — вспомнить незначительную мелочь, как из забитой, невзначай промелькнувшей мысли рождается тварь покрупнее, способная разорвать потоком нахлынувших воспоминаний.       Проводя дни и недели под покатым потолком, среди коробок и пыльного тряпья, я с удивлением обнаружил, что здешний хаос почти не приводит меня в состояние неконтролируемой истерики. Хаос теперь становится успокоительным. Ведь в нашей небольшой комнате оказывается настолько много места для одного человека, что плотная завеса воспоминаний моментально топит во всепоглощающем ужасе. С первых шагов, секунд и едва ли осознанных взглядов, которые цепляются за мелочи: сколы на паркете, подпалины на ковре меж кроватей — излюбленное место экспериментов, — обожжённые бока общей тумбочки.       Тебе не кажется, что мы остались в этой комнате? Нет? Или, может, за дверью в нашу квартиру в Косом переулке? За дверью мастерской? Или кухни? Где мне найти нас, Фред? Где найти эту точку автосохранения — чекпоинта, к которому можно вернуться без потерь и начать всё заново? Наша жизнь была так похожа на видеоигру, которую нам однажды показал Ли в магазине в Лондоне. Красочная, весёлая и увлекательная. Она заинтересовала нас до такой степени, что мы не успокоились пока не прошли её до конца. Мы тогда до полуночи проторчали, а вернувшись домой, потратили ещё полтора часа, пока делились мыслями.       Выходит, ты решил закончить свою «игру»?       Я не был дома почти два месяца. И не позволял никому туда заходить. Подумать только, целое здание в Косом переулке стало гробницей, в которой я наивно попытался похоронить все связанные с тобой вещи. Но однажды, всё-таки открыв дверь, почувствовал всю силу проклятых воспоминаний.       Я помню похороны. Помню в мельчайших деталях. Я помню то, чего не хотел бы: твоё бледное лицо, неправильно уложенные ярко-рыжие волосы, которые хотелось растрепать, добавив чуточку привычного хаоса, слишком тёмный костюм на тебе, кипенно-белую рубашку, которая врезалась в память, подчёркивая паутинистую гематому на виске слева и синеватые губы. Помню, запачкал собственную рубашку кровью, но не помню, откуда ей было взяться. Помню отца и мать — тоже в чёрном. Помню надёжного Билла, который обещал помочь, если что, а у самого глаза красные. Помню ревущего Перси. Нет, я серьёзно. И помню, как у Рона дрожал голос, когда он говорил, что мы справимся. Ты знал, что Джи не идёт чёрный цвет? Она в нём слишком бледная и много плачет. Не стоило тебе умирать только ради того, чтобы понять это. В конце концов, ты этого даже не узнаешь. Я помню так много мелочей, будто всё это записано на плёнку. Но не помню, как опускали гроб. Не помню, откуда под ногтями взялась земля.       Мама не раз говорила о том, что рано или поздно станет легче. Я знаю. Боль в любом случае утихнет, потеряет свою остроту. В мою жизнь придут новые люди, новые места и впечатления, которые заменят собой всё то, что мы однажды пережили вместе. Но никто не заменит тебя. Я не могу заменить им тебя. Мне и подавно надеяться не на что.       — Я не справляюсь, Фред.       Я старался не говорить этого раньше. Старался не беспокоить понапрасну. Вот и хорошо, что ты запомнил меня таким. Если бы мы встретились сейчас, ты бы меня не узнал, и мне не было бы стыдно.       Если бы…       Я не знаю, в какой момент стало настолько плохо, что меня положили в больницу. Думал, моё состояние вполне укладывается в рамки привычной людской скорби, потому что все твердили, что переживать столь сложный спектр негативных эмоций — нормально. Но я не понимал, что можно чувствовать кроме боли, которая со всей оглушительной мощью вытряхивает меня из собственного тела. Она рвёт на части с до того остервенелым безумием, что от крика садится голос.       Никто не говорил, как пережить то, что приходит после скорби: опустошение, синдром непрожитой жизни и чувство вины. Меня исправно мучала мысль о том, что любая мелочь могла привести нас к другому исходу событий. Любое воспоминание заканчивалось риторическим вопросом: «А если бы было по-другому?». Все они истощали и лишали сил к сопротивлению. Я знаю, что не виноват в твоей смерти, но так тяжело убеждать себя в этом, когда мнимое чувство вины преследует изо дня в день. Когда все вопросы разбиваются о бетонное «Всё могло быть по-другому», я невольно жалею о недосказанности или грубости.       Мне интересно, что бы ты сейчас подумал обо мне?       Все говорили, что мы кошмар как похожи. Однако каждый стопроцентно уверен, что я — это я. Тот самый Джордж, который терпеть не может издевательств над слабыми, крепкий алкоголь и сон до полудня. Все уверены, что ты — это ты. Тот самый Фред, который мёртв. Может, мы пошутили, а я просто забыл об этом? Ты же тоже не любишь крепкий алкоголь. А я никогда ничего не забывал. Здесь определённо что-то не так. Мне бы только понять…       Я пытался бороться, честно. Понукал себя мыслью, что не могу опустить руки и позволить развалиться тому, чего мы достигли. Взялся за работу, полагая, что вдохновение обязательно вернётся чуть позже. Нужно только подождать. Сколько?! Я работал с самого утра и до позднего вечера, посвящал младшего брата в основы нашего дела, общался с покупателями, старался чаще улыбаться. А ещё упорно старался не замечать, как смотрят на меня люди, стоит на мгновение потерять маску доброжелательности. С каждым днём я всё больше терял связь с реальностью — тяжесть тела ощущалась всё отчётливее, и за день до определяющего события я даже не смог встать с кровати — проспал целый день. Однако, очнувшись следующим утром, ощутил странное чувство лёгкости и спокойствия. Выдохнул, понадеявшись, что ментальное состояние стабилизировалось, стоило хорошенько выспаться.       Но, оказывается, это было не началом жизни, а началом конца.       Тогда был обычный день, который начался слишком рано. День, которому не суждено было закончиться осознанно. Я варил кофе на кухне, размышлял о том, чем позавтракать, чем занять день и когда стоит навестить родителей. Зацепившись за мысль, что раньше мы всегда откладывали это дело, я резко осознал, что перестал управлять течением мысли в целом. Моё сознание одолевал беспрерывный поток рандомных образов, который невозможно было остановить. Я не мог это контролировать, не получалось переключиться или отвлечься от мучительной тоски, которой была пропитана хаотичная бессмыслица в моей голове. Я не заметил, как обжёг пальцы о ручку турки, когда полувыкипевшую снимал её с плиты. Не услышал звона стекла, когда разбилась кружка. Не почувствовал боли, когда наступил на осколок. Но помню, как до одури сжимая саднящие пальцы, лёг на пол прямо на кухне, потому что думал, что умираю. Мне казалось, что это конец, что психологическая защита организма сломлена, и мой мозг в последний раз напоминает обо всём, что пришлось пережить. Это было невыносимо, и я до боли скрипел зубами, чтобы не заорать от паники. Я не помню, как рассвело, не помню, как опустились сумерки. Наверное, я отключился или просто уснул, но очнулся только на следующий день, от того, что Рон упрямо пытался привести меня в чувство.       Признаюсь, что путь новоявленного психа я начал с фразы: «К чёрту врачей!», кружки чая с ромашкой и пластырей на руках. Наивно, что сказать.       Накрывало внезапно, и раз в несколько дней я терял около десятка часов. Участившиеся приступы переживал, сидя в ванне: когда чувствовал, что вот-вот накроет, залезал прямо в одежде и включал воду, которая часами могла занимать мои мысли только тем, что хитро и извилисто обвивала тело или же, наоборот, гипнотизирующе капала в предсказуемом темпе и направлении.       В магазине я больше не работал.       Наверное, действительно плохо стало после того, как мама внезапно пришла навестить меня, а я снова беспечно коротал часы в ванной комнате. Тогда, скорее всего, невероятно перепугавшись, она вытянула меня из-под воды в наполненной до краёв ванне. Это стало для меня излюбленным способом медитации: задерживая дыхание, я с головой погружался в тёплую воду, успокаивался, прислушиваясь к восстанавливающему мерному сердцебиению.       Мама же была уверена, что я пытался утопиться.       Я ни разу не думал подобном. Но выкинуть её слова из головы больше не получалось, а ванная комната перестала быть самым безопасным местом квартиры.       Не церемонясь, меня выдернули из укромного угла, вытащили на белый свет и заставили надеть твои шмотки за неимением собственных чистых, от чего я чувствовал себя самым последним кретином. Меня одолевала паника, и я старался не смотреть в зеркала и на то, во что пришлось одеться.       Они всё узнали. Все всё узнали. Родители собрали семейный совет, на котором, помню, было неуютно и хотелось поскорее сбежать. Громко допрашивали бедного Рона, когда тот обмолвился о моём обмороке на кухне, и толкали высокопарные речи о ценности собственной жизни, чем всё больше приводили меня в замешательство, «нападали» на Билла, который пытался сдержать тональность споров в рамках приличия. И действительно заговорили о медиках, которые «помогут».       А мне осточертело. Сам не понимаю, почему. Их опека и вся суета, с которой они пытались навязаться мне в качестве альтернативы, казались мне кощунством. До того упорные попытки вытеснить законное право на скорбь из моей жизни привели ровно к обратному эффекту — я закрылся. В себе. В нашей квартире.       Спустя столько времени только здесь я почувствовал себя в безопасности наедине с вещами, что некогда сделали нас такими какими мы остались за день до битвы. Я радовался лучу солнца, что привычным путём освещал гладь паркета, не чувствовал себя одиноко, если получалось забыть, что это я сам не выключил воду в ванной. Я ощущал уютное спокойствие, стоило заварить чашку твоего любимого чая. И неважно, что он остынет! Я могу заварить новую! Оказывается, это легко — создавать видимость, что ничего не изменилось! Мне нужны только привычные вещи, случайные галлюцинации, и ощущение твоего присутствия становится почти реально.       Это так легко!       Переживать твою смерть, оказывается, легко? С каких пор… Галлюцинации…?       — Фред… …мне снова страшно. Страшно потому, что твой любимый чай отдаёт землёй, которой пахли мои руки после твоих похорон.       Мне страшно осознавать, что каждый день я просыпаюсь в кошмаре. И засыпаю в нём же. Мой страх стягивает с меня одеяло по утрам, задёргивает шторы в грозу, зажигает свет во всех комнатах, заставляет бесцельно наводить порядок в полупустой мастерской, оправдываясь «скопившейся» пылью. Я неделями не сплю по ночам и всегда — по утрам.       Иногда мне снится, будто я могу тебя спасти.       Я не выкидываю и не надеваю твои вещи. Я даже не брал ту рубашку, что очень мне нравилась. Я не прикасаюсь к твоей зубной щётке, не пользуюсь кружкой. Я до сих пор не выкинул список необходимых продуктов на дверце холодильника, в котором есть пометки, сделанные твоей рукой. Я не роюсь в твоих вещах, не читаю личные записи в тетрадях, ведь знаю — тебе бы было неприятно. Я боюсь, что толком не знал тебя и боюсь узнать что-то чересчур личное. Боюсь разочарования. И снова расплакаться. Боюсь вчитываться, вглядываться и осознавать.       Боюсь не осознать.       И боюсь отрицать.       Мне бы только узнать, кого из нас я видел в гробу.       Я не хочу сохранять всё «как было», но хочу жить в доме по-прежнему полном твоих вещей. Меня раздирают противоречия, из которых ядом сочится уверенность в неадекватности собственного поведения. Я спрятал в коробки всю мастерскую — наши работы. Ведь нас уже нет. Есть я. Есть ты. Сущности, что живут разными жизнями и в разном пространстве, но в одном времени и месте. Мы не встречаемся, но я всегда чувствую, что ты рядом. Именно поэтому все твои вещи остались на своих местах.       — Мало ли…       Я разговариваю с тобой на кухне часами напролёт, всегда молчу в мастерской, а кричать позволяю себе только в комнате — ничего не меняется. Это славно. В этом привычном, сотканном из иллюзий коконе, мне непривычны пустота и тишина, и поэтому оказывается, что посуда бьётся до смешного просто. Не смешно.       Я допускаю вероятность, что у меня проблемы и вероятность того, что мне нужна помощь. Я не хочу, чтобы родители беспокоились из-за меня. Не хочу напоминать им тебя. Что мне сделать, чтобы этого не случилось? Не умирать?       Мне страшно. Я говорил? От того, что больше у меня не возникает желания повторить всё то, чем мы когда-то увлекались. Я не хочу бороться с этим. Не хочу находить в себе какие бы то ни было силы. Не хочу потакать советам друзей и выполнять «рекомендации» врачей, которые на самом деле носят обязательный характер. Не хочу справляться с тем, что пришлось пережить.       Я не хочу.       Я боюсь.       Я помню.       Без тебя мне скучно. Знаешь, после лекарства всегда накатывает особенное чувство ничтожности мира вокруг. Я перестаю думать о тебе и не понимаю, почему трясутся руки. Я хочу совладать с бездельем, но нахожу этот мир неинтересным и серым.       Я помню слишком много чёрного и белого. Кажется, из-за этого все цвета мира в моих глазах приобрели серый оттенок. Я не вижу красного и рыжего. Плохо воспринимаю цвета зелени и не понимаю, какими оттенками окрашивается небо, когда солнце ненадолго выходит из-за туч в предзакатные часы. Я считаю, что белый — символ смерти, а мокрый медный — синоним слёз, что мир так статичен, потому что бездушен, а время слишком беспечно, чтобы иметь медицинский диплом.       Меня будто бросили посреди огромной ярмарки. Вокруг кипит жизнь и мельтешат улыбки, пока я давлюсь собственной злостью и слезами. Сейчас всё становится неважно, потому что за фразой «не загадывай на будущее» как и за «не убегай далеко — потеряешься», обязательно скрывается разочарование. Остановившись в потоке жизни, через неясную муть я вижу только чёрную рыхлую и влажную землю, потому что смотрю только вниз, не в силах иным способом скрыть свою постыдную беспомощность.       Если ты хочешь со мной договориться, Фред, прошу, сделай это. Если у тебя есть возможность и чуть-чуть времени — помоги мне. Даже если «снова».