За углами в замке Гардог

      Приехали к замку, когда начинал теплиться рассвет, а белая, призрачная дымка стелилась по земле, впрочем, Рейанрду казалось, что ночь продолжается. Родовое гнездо выглядело теневой громадой, предвещавшей тяжёлый момент. Кавалькада с каретой въехала в ворота, которые им раскрыли, остановилась во дворе. Тишина прерывалась лишь дыханием животных, да зеванием конюха, который пошёл открывать пустые стойла, чтобы завести питомцев. Маркграф спрыгнул с лошади и огляделся, прислушиваясь к себе: подняться прямиком к брату? Он представил, как это безумно будет выглядеть, и помотал головой, пошёл к Кирсе и вежливо помог ей спуститься. Скрипнула дверца кареты, и оттуда тихо выскользнул угловатый подросток. Встрёпанный Корбин, никому не говоря ни слова, пронёсся по невысоким ступенькам и скрылся в замке. И отзвуки его бега звучали в ушах взрослого грохотом падающих плит. Старший Гардог покачал головой и взглянул на понявшую девушку. Хотелось её прижать, успокоить её и самого себя, уверить, что всё будет нормально. Но открыто проявлять такие действие было ещё рано, к тому же, в карете завозился маленький Фланн. Рейнард пошёл помогать рассёдлывать лошадей, выпрягать двойку. Племянница же пошла к заспанной матери, помогла той выйти и какое-то время баюкала брата.       Вскоре вышли слуги, прихватили вещи, покупки, сопроводили хозяйку замка внутрь, где её ждал полноценный отдых. Кирса уходить не спешила, поэтому мужчина, обменявшийся с Гантрамом кивками, сам повёл её в дом. От нервного ожидания толку очень немного. Уж её он мог попробовать избавить от него, поэтому просто поднялся по лестницам, ведя возлюбленную за собой. У её комнаты всё же коротко поцеловал и заботливо наказал сидеть у себя, попробовать поспать после тяжёлого дня. Она не возражала, тихо скрылась за дверью. А сам Рейнард направился к себе, зная, что очень скоро его позовут. Не стоило кому-то отягощать задачу его поисков. Ложится не стал, хотя в голове мысли ворочались с медлительной осторожностью, чтобы не потревожить пожар эмоций. Кирса его любит, она в самом деле сказала ему это. Ему очень хотелось быть с ней прямо сейчас, весь сгорал от этого. Он ради неё готов на всё, и если её хоть кто-нибудь попробует отнять… После стольких лет ожидания. Маркграф утомлённо выдохнул — это не то чувство, с которым следует подходить к изъяснению с братом. Такое рвение естественно, понятно, точно так же как и заведомая боль, что никуда не девалась. Он мысленно настаивал себя быть сдержанным, потому что если «вспыхнет» вслед за хозяином замка, то это закончится очень скверно для всех. Поэтому мужчина последние минуты ожидания отстранялся от излишних чувств, устанавливал торжество разума, старался думать о старшем брате, о том, как тот много для него значит. Вспоминал, как был счастлив, когда Реджинальд вернулся в замок, чтобы не забыть об этом, если разговор перейдёт в откровенный накал. Помогала ещё многолетняя, накопленная усталость тайны.       Поэтому когда к нему без всякого стука зашёл нахмуренный, пристальный Корбл, маркграф лишь вяло оторвался от созерцания вышитого гобелена с гончими, молча повернулся к нему. Судя по всему, старший прочёл в его глазах не то, что подозревал или чего боялся, потому что лишь сжал губы, нахмурился и кивнул к двери. Они двинулись на выход. Без слов преодолели несколько этажей, от наставника веяло сдержанностью, но Рейнард понимал, что то лишь внешнее да проблеск раздумья над ситуацией. Если Реджинальд решит действительно оторвать ему что-нибудь, то Корбл без промедления присоединится. Его верного слуги, Гантрама, в коридорах видно не было, но рыщущий полагал, что тот ошивается где-то рядом, готовый в свою очередь так же решительно поддержать своего воспитанника. Они дошли не до покоев самого старшего Гардога, но до его рабочего кабинета. Корбл молча открыл дверь, выпуская в сумрак прохода яркий свет светильников, и синими глазами скомандовал маркграфу заходить внутрь. Рейнард напоследок мельком огляделся, наконец-то приметив своего дядьку, который стоял у одного из поворотов и, видимо, караулил не только само действо, но и напарника, чтобы поговорить, безэмоционально хмыкнул и зашёл в свет. Дверь за ним плотно закрылась, а желтоватое освещение, казалось, легло на него тяжестью, сковывало движения. Мужчина прошёл вперёд к столу, за которым сидел брат. Каждый тихий, аккуратный шаг звучал неправдоподобно громко и добавлял пришедшему в весе. Тот ощущал себя человеком, что устал нести многолетний груз, который сейчас в полной мере давил на его существо.       Реджинальд же выглядел опасно-нейтрально. Явно спал, когда вернулись его близкие, но сейчас выглядел бодрым и очень чутким. Работал над какими-то бумагами, не поднимая глаз на гостя. Читал, делал пометки карандашом. Ничто в его движениях не выглядело нервным, но его брат прекрасно знал, что это напускное. Молчание. Никто не спешил его прерывать. Рейнард полагал, что ему лучше отвечать и дать родственнику самому высказаться. Поэтому он просто стоял в ожидании у стола. Несмотря на то, что рядом стояла пара стульев. Минуты. Шорох грифеля, бумаги. В комнате пахло какими-то маслами, коими обрабатывали шкафы, бумаги, чернилами. Стены обшили дубовыми панелями, что придавало тёплый уют. На стенах виднелись украшения, дары от южных племён. От их созерцания отвлёк вздох, и мужчина перевёл глаза на старшего брата. Тот продолжал читать документы, но карандаш отложил в сторону к чернильнице, подставке с разными металлическими перьями. — И скажи мне, Рейнард, — холодно начал он, делая вид, что читает, — что такого вчера случилось, что моя дочь расстроенная, в ужасе убегала из шатра от своего горячо любимого дяди?       Его серо-голубые глаза поднялись на него. Смотрели очень пристально, но без какой-то преобладающей эмоции.       Словно их владелец действительно предлагал объясниться, дать совершенно невинное оправдание. И маркграф мог лишь гадать, сколько видел и слышал Корбин, о чём рассказал. Не то чтобы это что-либо меняло. Допускает ли его брат, что всё было не так, как казалось, или же нет — не имело значения. — Кирса общалась на ярмарке с юношами, — начал Рейнард, держал голос ровным, — и мне это не понравилось. Я отвёл её в шатёр, чтобы сказать о том, что ей стоит быть осторожнее. Но меня слишком это вывело из себя, и я не сдержался. Я признался ей, в том, что люблю её и…       Его грубо прижали, отталкивая спиной к ближайшей стене, а в шею, у артерии, упёрся холодный, острый кончик рукописного пера. До того, как он успел среагировать внятно, лишь на интуиции и опыте вскинул ладонь, перехватывая руку брата. Реджинальд всегда оставался старшим. Даже сейчас был сильнее, что и продемонстрировал, молниеносно перемахнув через стол, не задев на нём ничего и оттеснив родственника в долю секунды. Мог попробовать его убить одним движением, но Рейнард держал чужое запястье, да и та рука, напряжённая, сама остановилась, не вспарывая кожу.       Идеальный контроль, подаренный тяжёлым детством. И не столь важно, что старший Гардог редко когда пользовался теми навыками — они навсегда остались с ним. И это его брат отметил хладнокровно, что его не пытались убить прямо сейчас, лишь вспышка эмоций, поэтому не двигался и не пытался отвести чужую руку в сторону. — Что. Ты. С ней. Сделал, — чётко, угрожающее, практически по слогам выговорил Реджинальд, смотря немигающими яростными глазами, в коих бушевала ненависть. — Ничего, — просто ответил Рейнард, а в лице не прибавилось ни единой эмоции: лишь усталость. — Я ничего с ней не сделал. Или ты думаешь, что я могу навредить той, кого люблю с самого начала, Альдо? С того самого дня, как я увидел её с вами на той дороге.       Лицо старшего брата посерело, подобно горячим углям, на которые плеснули водой, вытянулось, а эмоции сменились. Шок, растущее и приходящее озарение, запоздалое понимание. Он опустил руку, медленно отстранился и, пошатываясь, побрёл к столу. Перо с характерным стуком покатилось по гладкой, лакированной поверхности, замерло где-то на середине. Наследный владелец замка опёрся руками о стол, ссутулился. Рейнард мог его понять — до того во всей красе доходило, что все эти года рядом с дочуркой крутился не просто любимый дядюшка. Мужчина. Хотя они все могли догадаться об этом раньше, ведь с Фланном дядя так не носился, как с племянницей. Любил, да, но умеренно. И сейчас весь тот обман обрушивался на отца семейства, все те действия, которые он принимал за нормальное проявление заботы и простой привязанности, открывались с новой, пугающей стороны.       Рейнард же спустя пару выжидательных минут отошёл от стены и сел на гостевой стул. Брат зыркнул на него, но тот лишь устало смотрел в ответ, показывая, что он не гордится собой за такое многолетнее недоговаривание, а потом покачал головой: — Разве я мог вам сказать? — мужчина вытянул ноги, ощущая боль на сердце.       Боль, какую они, братья, похожие друг на друга внешне, делили столь по-разному. Реджинальд тяжело дышал, на лице отражалось страдание, мука от того, что собственный брат оказался не совсем тем человеком, коим казался. Спустя пару минут он смог более или менее взять себя в руки. Медленно сел напротив, взор сделался вновь цепким. — Ты столько лет… крутился рядом с ней, Рейнард, — старший Гардог прищурился, презрительно дёрнул верхней губой. — И тебя влекло к ней, к ребёнку. И ты делал всё это вокруг неё для чего? Для неё? Или для себя? Чего я ещё не знаю о тебе? Знаю ли я вообще тебя? — Кирса твоя дочь, — по лицу маркграфа пробежалась тень слабой улыбки, — она сперва рассудила точно так же. И тебе я отвечу так же, как и ей. Я делал всё для неё. Без оглядки на то, что она вырастет и станет для меня доступной. Я просто был счастлив от того, что могу её радовать и делать её детство лучше. И ты не можешь отрицать, что я прежде всего заботился о ней.       Реджинальд дёрнулся, как от удара, положил голову на руки. Конечно, не мог. Дядя всегда лучше понимал девочку. Будь она младенцем, будь она ребёнком, будь она подростком, а теперь… юной девушкой.       И сейчас всё это приобретало смысл. Логичный. Не простая причуда судьбы, по которой ребёнок выбирает какого-то одного взрослого как самого главного. Чувство, и дочь тянулась к дяде. Он не видел, чтобы брат навязывался к ней, набивался в дружки — она сама чаще всего приходила к нему. Но разве это так ненормально для ребёнка? Старший Гардог тряхнул головой, разметав золотистые пряди: — Боги, Рейнард, неужели ты так рассудил о её безвинной привязанности? — теперь он настойчиво вглядывался родственнику в глаза. — Она же так доверяла тебе. — Ты пропустил одну деталь, — маркграф постучал указательным пальцем по подлокотнику. — Я сказал тебе с самого начала. Понимаешь, Альдо. Когда вы вернулись, и ты вывел мне Ксару с этим свёртком. Я… уже знал, что у вас родилась дочь. Потому что я почувствовал тогда… это. Я практически мог осязать силу этого чувства, меня тянуло к ней, и я понимал, что это такое. Не думай, что это не терзало меня все эти года. Все шестнадцать лет.       Он выдохнул, а на душе царила тяжёлая усталость — сколь многое ему придётся сейчас раскрыть и разочаровать любимого брата? Однако это то, что он должен был сделать, пока его слушают. Да и наконец вытащить эту вину перед ним. Перед ними. Освободиться от неё, чтобы бороться с новыми силами за счастье.       Реджинальд уплыл в воспоминания того дня. Неверяще покачал головой, хоть в глазах отразился… ужас. Ведь тогда всё так и было. Двенадцатилетний мальчик сказал: «Дочь это хорошо», хотя откуда он мог так ясно знать? Никто не говорил, и его магическое предчувствие работало на тот момент слабо, расплывчато. Старший Гардог это знал, потому что даже в следующем году брат испытывал с этим трудности и ощущал грядущее очень размыто, словно на ощупь. Не мог сказать, какая опасность ждёт в пути, но мог примерно указать место. Но ни разу столь отчётливо, как тем осенним днём. — Ты поэтому не заводил отношений и не пробовал жениться? — тускло спросил Реджинальд. — Неужели ты ждал того, на что указала магия? Так слепо? — Я не смел бы так оскорбить Кирсу, — тряхнул плечами Рейнард, прикрыл глаза. — Это было бы для меня предательством. Как я мог так с ней поступить? Мне не нужен кто-то, кроме неё. И я ни разу не позволял себе ничего лишнего, Альдо. Ни разу. Даже когда… впрочем, она сама тебе расскажет, если сочтёт нужным. Всё, что я сейчас мог бы сказать, будет звучать дурно.       Реджинальд вопросительно поднял бровь, проявляя чуткость родителя. Поведение и слова брата его несколько успокоили. Помогли унять подозрение и ту боль, ту рану, что причинило, что потревожило открытие.       И теперь он мог мыслями пересилить эмоции, делать логичные выводы без оглядки на призрак прошлого. Ксара, даже моложе дочери, и Рассел. Беспомощная и беззащитная против того зверя. Рейнард, конечно, силой увлечения напоминал об отце, да только в поведении и во всех тех поступках не проглядывало схожести. Даже сейчас. Потому что тот спустя паузу продолжил: — Мне очень жаль, что всё так происходило. Прости, Альдо. Но, — в стальных глазах прибавилось тоски, он повторил прежний вопрос — разве я мог сказать вам об этом раньше? Вы бы разделили нас. Сделали бы больно и мне, и ей. Я очень её любил и люблю. — И ты мог бы попробовать взять своё силой, — кивнул Реджинальд, который прекрасно понимал это, поскольку сам был таким же, и сознавался себе, что они оба отпрыски Рассела, — ты бы пошёл против нас, чтобы забрать её. — Я бы… мог утопить весь замок в крови, — спокойно произнёс маркграф, поводил языком по зубам, словно пробуя эти слова на вкус. — Если бы вы очень враждебно среагировали на мои слова. Я бы выступил против кого угодно, и ты знаешь, что мне это по силам. Но я люблю и вас. Я не хотел делать вам больно, ей. Поэтому я довольствовался тем, что могу просто быть рядом, радовать её, и ждал, когда настанет момент, и я смогу попытать своё счастье. Честно и достойно.       Старший брат грустно хмыкнул: насколько всё это достойно, он мог ещё поспорить. Такая тяга к родственнику ненормально. Но всё же Рейнард сидит перед ним. Спокойный, усталый и… разговаривающий, а не делающий что-то с его дочерью, не увозящий её подальше, где ему никто и ничто не сможет помешать. Рыщущий пытался с ним изъясниться, а не убедить в чём-то.       Хотя всё это усваивать дело нелёгкое. Все эти открытия, все эти детали поведения. Мелочи. Которые лучше обдумать чётко и хладнокровно. Чтобы самому определиться, кто перед ним: безумец, которого зациклило на его дочери, или же прежний брат, который нёс в себе непростую ношу и годами проходил нелёгкое испытание. Реджинальд сморгнул — собеседник по-прежнему сидел, не меняя позы, не говоря что-то ещё. — Что сказала тебе сама Кирса? — спросил отец, приготовился ловить каждую деталь мимики, голоса, чтобы потом ему было с чем сравнить. — Я нашёл её потом в лесу. И мы поговорили внятней. Она сказала, что любит и что ей страшно, — ответил Рейнард, чуть улыбнулся трогательно и нежно. — Я её понимаю. Ещё я изъявил ей своё желание взять её в законные жёны. Она согласилась. — Ладно, — кивнул старший Гардог, поиграл желваками, усваивая сказанное, — тебя я услышал. А теперь я хочу поговорить с ней. Не выходи из кабинета, Рейнард, пока я не разрешу тебе. Я могу тебе хоть в этом довериться? — Ты доверял мне своего ребёнка, — откликнулся маркграф и откинул затылок на подголовник, закрыл глаза. — И если забыть о сказанном сегодня, разве я когда-нибудь предавал твоё доверие?       Реджинальд встал и молча вышел из кабинета. Они оба знали ответ — конечно же, нет. Ни разу Рейнард не делал чего-то такого, что могло вызвать осуждение или навредить. Но увязать эту истину с не менее истинным признанием было трудно. Требовалось время.       Младший сын Рассела сидел и ждал. В голове пусто, на сердце тоже. Он опустошился. Правда, через минут десять старший брат вернулся и недовольно, бдительно спросил: — Где Кирса? — его фигура распространяла напряжение. — Я отвёл её к ней в комнату. Должна быть там, — отозвался рыщущий, не раскрывая глаз. — Её там нет, — сухо ответил владелец замка.       И Рейнард повернулся к нему, поднял веки, всмотрелся встревожено. А если что-то случилось? Он набрал воздуха в грудь, воззвал к магии и мысленно потянулся к племяннице. Ответ явил себя: она сидела на скамье в смотровой башне. Западной. Сидела, комкала платочек, подаренный и расшитый матерью. Переживала. Поднялось желание рвануть к ней, укрыть собой, но мужчина лишь произнёс: — Смотровая площадка западной башни. Должно быть, вышла подумать, — он покачал головой, полез во внутренний карман, выудил свой платок и протянул его брату. — Передай ей, пусть не портит вышивку Ксары.       Реджинальд скрыл своё изумление, подавил вопрос о том: не сговорилась ли эта парочка его разыграть, дабы скрыть дурное, но принял платок и ушёл, оставляя Рейнарда сидящего в своём кабинете на стуле с мягкой обивкой.