Вечность и полторы секунды

Кацуки закрывает глаза и видит битву. Кошмары продолжают преследовать и через полгода после победы Изуку, успокоительное с ними уже не справляется. Кацуки даже подумывал о наркотиках, но быстро отмел эту идею — его поймают слишком быстро и наверняка выкинут из академии. Он вздыхает и вылезает из кровати за очередной таблеткой, примерно пятой. Холодный ветер с балкона неприятно обдает его ноги, но сейчас это меньшее из зол. Кацуки чувствует себя мертвецом, а нежити не бывает холодно или неуютно. Он заглатывает мерзкую горькую таблетку без воды и опускает ладонь на лицо, чтобы потереть. Бугристые отвратительные шрамы под пальцами с правой стороны вызывают дрожь. Кацуки никогда особо не переживал из-за своей внешности, но первое отражение чуть не сшибло его с ног. Это не его лицо. Кацуки ничего не сказал, не дернул и пальцем, но внутри все оборвалось. Кацуки знает, что это не кончится, он не в силах смириться с уродством так же, как и со слабостью. И что с того, что увечья он получил, выйдя за все пределы? Киришима сказал, что он выглядит очень мужественно, к нему присоединились Каминари, Мина, Урарака и Яойорозу. Изуку просто бросился на шею, громко рыдая от облегчения. А Шото… Шото до сих пор нет. Он просто исчезает, стоит Кацуки попытаться подойти к нему. В голове громче ненависти к себе звучат только тихие слова: «Ты мне нравишься, Бакуго». Кацуки хочет в них верить, но понимает, что Шото нравится, скорее нравился, другой человек. Кацуки лежит на кровати и смотрит в потолок. Пятая таблетка не действует. А прямо над ним спит Шото, не подозревая, какую глупость однажды сморозил. Глупость, лишающую рассудка и здравомыслия. Кацуки хочет ответить взаимностью, и если тогда он не был готов, то сейчас он по уши в дерьме и с осознанием, как скоро все кончается. Кацуки не шевелится еще три минуты, а потом рывком прыгает с кровати и идет на балкон к Шото. Сердце бешено бьется, и для спокойствия Кацуки неосознанно прикрывает правую сторону лица. Стучит. Еще и еще, пока не начинает подходить истерика. Шото не отвечает, тогда он закусывает губу и прекращает. Главное не разрыдаться на балконе одноклассника, это будет слишком глупо и жалко. — Бакуго? — мягкий бархатистый голос выводит из раздумий. — Эй, все в порядке? — Все отлично, Двумордый. — Чужая рука ложится на плечо и тянет внутрь. Кацуки не сопротивляется, для этого он слишком устал. — Будешь чай? — Шото не начинает с расспросов, что он тут вообще делает, а просто протягивает плед и достает две чашки. — Как ты свыкся со шрамом? — Кацуки сжимает низ футболки руками. После пробуждения из комы он чувствует себя разбитым и беззащитным, несмотря на четкую цель: стать героем номер один, ну или хотя бы два, после Изуку. — Что? — Шото пристально смотрит в глаза Кацуки, изучает его лицо и останавливается на его шрамах. Кацуки отворачивается. Это так унизительно, хочется развернуться и уйти, но только он начинает дергаться, как к нему подходит Шото и разворачивает его лицо к себе. Чужие пальцы на пораненном участке кожи ощущаются безумно неправильно, но Кацуки даже не дышит, не то что не отталкивает. — Никак. Он до сих пор напоминает о том, что отец сотворил с семьей, но я перерос этот травмирующий опыт. Но Бакуго, у тебя совершенно другие шрамы, героические. — И все равно неимоверно уродливые. — Теплая рука все еще накрывает их. От такой нежности Кацуки становится плохо. — Ты прекрасен, они не способны изуродовать тебя, ничто не способно. — Если скажешь что-то про мужественность, то я взорву тебя к чертям собачьим. Шото мягко улыбается. — Ты очень красивый, для меня всегда был и будешь. Кацуки морщится, он ощущает себя обманутым. Шото так много говорит, но до этого ни разу не поинтересовался, как Кацуки справляется со всем этим адом или насколько трудно выкарабкаться из инвалидного кресла. — Но ты меня бросил. Рука Шото спускается на шею, а вторая накрывает ладонь Кацуки. — Я боялся. Ты ничего не ответил на мое признание, а потом было не до этого. Бакуго, я тоже пережил немало, я устал, я сломался, я просто не мог поддержать тебя, потому что распался бы на куски. Я думал, что тебе противно от моих слов, что тебе не до моих чувств, не до меня. Я просто. — Из глаз Шото льются слезы, Кацуки жмурится и закусывает губу, но это не помогает остановить рыдания. — Я так испугался за тебя, мы каждый день дежурили по очереди у твоей палаты, но видишь, я не могу даже нормально поддержать тебя, когда тебе так плохо. Прости. Я принесу чай и выслушаю тебя. — Двумордый, подожди. Вы все много пережили, и я не хочу каких-то особенных лавров, просто… — Кацуки на секунду замолкает и сглатывает. — Как будто меня выдернули из нашего мира и кинули в другую вселенную. Эти кошмары, новое лицо, все, через что мы прошли. Я знаю, как буду строить карьеру, но не имею ни малейшего понятия, как буду жить дальше. — Шото возвращается и обнимает, утыкаясь в шею Кацуки, он снова плачет, и ни один из них не собирается остановить это наводнение. — Ты мне тоже нравишься, Ш-шото. — Произнести чужое имя сложно, но не так, как открыться. — И меня никогда не отталкивал твой шрам, без него бы люди слепли, смотря на твое непростительно божественное лицо. — Твои шрамы меня привлекают, они делают тебя еще красивее, потому что их история показывает, насколько ты сильный. Кацуки улыбается, впервые за несколько месяцев. — Так, все, Двумордый, заканчивай с соплями и своим дерьмовым чаем, пора спать. Завтра в шесть вставать. Неси вторую подушку. Шото непонимающе моргает и глупо таращится. — Что? — Раз мы теперь официально встречаемся, то я могу покуситься на твой футон. — Шото заторможено кивает. — А если серьезно, то мне холодно, постоянно преследует чертов дождь, а ты теплый. Будешь моим зонтом? — Кацуки решается на самый безбашенный поступок в жизни — подмигивает. Шото сглатывает и снова кивает. — И не расслабляться, если я сегодня такой добрый, то это не значит, что ты получишь эту привилегию на постоянной основе. — Так мы типа встречаемся? — Ками, дай мне сил не убить это чудовище. Кацуки смеется и бьет подушкой Шото. Хотя бы на один вечер он может забыть о шрамах, дожде и ужасах геройской жизни.