Вечность и полторы секунды

Кацуки не мог больше видеть это пустое лицо, расплывшееся в унизительно глупой улыбке. Эта маска, уродливая, лживая и такая притягательная для других, заставляла пальцы трястись, словно мороз пробирался в каждую мыщцу, в каждый атом слабого перед бурей эмоций тела. Хотелось разбить ее на мелкие осколки, вытащить каждую крупицу боли, всю грязь и злость из-под фарфоровых кусков. Но оболочка никак не поддавалась, лишь ранила его собственное сердце. Потому что сам Кацуки так не мог, потому что его злость выплескивалась на поверхность, а маска даже на успевала формироваться под ядом честности и одиночества. Получалось, Тодороки опять его обыграл. Обогнал сначала в рейтинге, а потом вообще стал таким счастливым, натянув, как вторую кожу, блаженное выражение лица. Тянуло блевать, каждый раз, когда тот маячил в поле зрения. Тодороки еще в школьные годы начал терять злобу, обиду, заставляя чувствовать Кацуки единственным на этом свете человеком, не способным на использование здоровых механизмов преодоления. В первые несколько лет эти изменения можно было списать на чудовищную непосредственность и абсолютное непонимание того, как работает этот мир. Но потом Кацуки стал замечать, что это выходит из-под контроля, — Тодороки становился другим человеком, слишком экологично взрослел, и в нем оставалось лишь чертово спокойствие. Мерзость. Кацуки фыркнул и встряхнул головой — не помогло. Тогда Кацуки сжал челюсти и бросил взгляд на соседнее сидение. Все та же полуулыбка. Пальцы забарабанили по рулю, и, заметив крутой поворот, он резко выкрутил его на максимум, вызывая удивиленный вздох у пассажира. — Бакуго, осторожнее. Хотелось биться головой о стену или раскрошить чужую под колесами. Невыносимо. — Моя машина, Двумордый. Хочу — берегу, хочу — хуярю о столбы. Тодороки хмыкнул, вероятно, вспоминая, как Кацуки заставлял всех снимать ботинки в этом автомобиле, когда только купил его. — Только не со мной в ней, пожалуйста. — Без издевки, пассивной агрессии — пресно и миролюбиво, настолько фальшиво, что Кацуки действительно был готов «расхуярить — машину — о столб» вместе с пассажиром. — Только с тобой в ней, — полушëпотом огрызнулся он. — Почему? Тот интерес, на который Тодороки был способен, тонул в его доброжелательном тоне. — Потому что подделки не заслуживают права на существование. Тодороки нахмурился и повернул голову в сторону Кацуки. — Что ты этим хочешь сказать? Кацуки цыкнул и показательно закатил глаза. Тодороки и сам мог подумать над этим, а не продолжать нелепый блиц-опрос, смотря таким непонимающим и грустным взглядом, что его роль противной твари переходила на самого Кацуки. — Ты всем врëшь. Ты не можешь быть таким счастливым, спокойным, — следующее слово он почти выплюнул, — одухотворенным. Потому что это не так, я слишком хорошо тебя знаю. Ты можешь обмануть Деку, Киришиму, кого-угодно, но не меня. — Он искоса посмотрел на Тодороки, ожидая, что раскрытие подтолкнет его к искренности, но этого не произошло. Улыбка снова появилась на чужих губах, хотя и была чуть более блеклой, чем обычно. — Я и не пытаюсь никого обмануть. Не понимаю твоей претензии. — Все ты понимаешь, Двумордый. Тодороки тихо вздохнул, на его лице проступила усталость. — Что ты от меня хочешь? Кацуки цыкнул и закатил глаза, не отвечая. Его желания и так очевидны, он уже все сказал, но Тодороки упорно игнорировал его претензии, пытаясь найти новую проблему, которой даже не существовало. Потому что Кацуки тревожило только его вранье, его нутро, страхи, злость и сожаления. Хотелось залезть под чужую кожу, расковырять броню так, чтобы из-под нее потек скрываемый гной и желчная скорбь. — Бакуго? Спокойный тон рвал нервы и иголками вонзался в плоть. Кацуки стиснул челюсти. Он искренне не хотел становиться убийцей, но также откровенно мечтал выкинуть Тодороки из своей машины на полной скорости. — Это неважно, потому что я все равно не услышу правду, а ложь я не переношу, мне ее и так хватает. — Почему для тебя это так важно? — Тодороки склонил голову вбок, пристально оглядываясь в лицо Кацуки. Тот отвернулся и цыкнул. Он не хотел быть откровенным с тем, кто врал ему — и всем их друзьям — в глаза, но и утаивать не желал, потому что этот порочный круг так никогда и не разорвется. — Потому что я зол, и ты был зол. Я показывал это в открытую, а у тебя это просто сидело внутри. Но сейчас ты спрятал гнев так глубоко, что его не видно даже в глазах. Они пустые, в них нет ни обиды, ни горечи, ни сожалений, ни злости, — он произнес по слогам, — ни-че-го. Я не верю, что в тебе нет ничего, я не верю, что ты действительно стал никаким. — Он добавил тише. — Я не хочу это чувствовать в одиночку. Кацуки на секунду опустил голову, потом перевел взгляд на дорогу и, убедившись, что все хорошо, посмотрел на Тодороки. Пустой и непроницаемый, взгляд как будто ни на чем не фокусировался. — Мне жаль, что ты так себя ощущаешь, но я действительно не могу чувствовать то, чего во мне нет. — Ты правда хочешь делать чаши и палочки для еды? — Да. Кацуки свернул на обочину и затормозил. — Выходи. Тодороки удивленно на него уставился. — Что? Кацуки скривился в гримасе отвращения. Он не смотрел в чужую сторону и не собирался этого делать. Решение не казалось чересчур привлекательным, наоборот, оно возвращало подобие контроля и обущение безопасности. Как будто все, в чем нуждался Кацуки — это возможность играть по своим правилам хотя бы в собственной машине. — Выходи из тачки и пиздуй дальше сам, — он слишком крепко сжимал руль, чтобы врать о здоровом рассудке и полной уверенности. Однако мысли отступить не появлялось ни на миг. — Но Бакуго... Кацуки перебил его, не желая слушать. — Нет. Я не хочу тебя здесь видеть, если мы проедем еще хоть метр, то меня блеванет. — Чистая правда. Тодороки нахмурился, дернул ручку и вышел. — Тебе не мешало бы походить к психотерапевту, — сказал он и захлопнул дверь. Что-то в его ответе показалось Кацуки чертовски родным и знакомым, а интонация, с которой Тодороки это произнес, выдавала в нем живого человека, а не полувознесшегося трупа. Он нажал на газ и двинулся вперед, проезжая мимо стоящего на обочине Тодороки. Тот неодобрительно покачал головой и отвернулся. А Кацуки еще долго смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь уже на достаточном расстоянии разглядеть знакомую фигуру. Потому что именно сейчас та стала казаться действительно знакомой. Кацуки ощущал маниакальную жажду выдернуть из оболочки человеческую суть, вывернуть душу, вырезать ее и пришить на фасаде. И чем больше он уходил в мысли, тем сильнее жал на педаль газа, будто только так мог догнать ускользающий образ. *** По приезде домой, Кацуки первым делом пошел в душ смывать тяжесть вечера. Он раз за разом прокручивал в голове путь Тодороки, все, что знал о нем и что тот мог скрывать, пока горячие капли смывали с уставшего тела грязь. Он блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением тепла и чистоты, провел мочалкой по левой руке — он всегда заканчивал на ней, это стало небольшим ритуалом, так же как и до тошноты глубокий анализ всего, что окружало. Кацуки прятался от одних мыслей в других. И какой бы эффективной это не было практикой, его разум все равно перегружался. Он просто не мог перестать думать, умея только заглушать особенно мерзкие голоса в голове. Кацуки тихо выдохнул, вылез из душевой кабины на пол, промакнул тело и волосы полотенцем и пошел к кровати. До смены оставалось четыре часа, а после нее его ждала пьянка, — чтобы расслабиться, не сходя с ума от напряжения и стресса, — и выходной. Заслуженный, желанный и долгожданный. У Шото было такое же расписание, потому что они три недели трудились над делом, которое было закончено позавчера. Им оставалось лишь прибраться, провести патруль, и тогда Кацуки мог начинать разламывать Тодороки в щепки и выстраивать его истинный образ. На секунду ему показалось, что это чересчур эгоистично — решать, какой будет личность у другого человека. Но это был Тодороки, которого он знал почти так же хорошо, как Деку, а это говорило о том, что Кацуки мог увидеть, когда тот терялся в глубинах своих масок. Другой вопрос — хотел ли Тодороки сбрасывать броню. Но это волновало недостаточно, чтобы притормозить. Кацуки прикрыл глаза и проглотил таблетку успокоительного. Он решил не создавать особый план, а действовать по наитию, фокусируясь на ощущениях и эмоциях, а не холодном расчете . Потому что рядом с Тодороки тот никогда не работал. *** Во время патруля Кацуки в последнюю очередь волновало то, что он планировал сделать со своим напарником вне поля боя, потому что день выдался крайне загруженным. Конечно, без супер-злодеев или невыполнимых задач — их существование он просто отрицал, — однако ни одна лишняя мысль не проникла в его разум, пока Динамайт не скинул костюм и не стал просто Бакуго. И тогда уже можно было напрячься под дружеским объятием Киришимы и взглядом отыскать Тодороки, — они пошли в бар втроем, — оценивающе осмотреть его с головы до ног и погрузиться в непродуманное безумство расщипления чужой личности. Это напоминало о другой жизни, когда Кацуки готов был заставить человека сброситься с крыши. Отличался ли он сейчас от того, кем был в средней школе? Однозначно да, как минимум, геройский костюмом. Перед глазами всплыл образ Деку. Кацуки больше не чувствовал вины к нему за прошлое отношение, потому что они все уладили, обговорили и тысячу раз пожертвовали жизнями друг ради друга, но все равно внутри что-то неприятно ломило, а знакомый голос нашептовал на ухо, что он предавал себя, обнуляя всю работу, которую проделал за годы. Кацуки пытался объяснить пустоте, что не собирался беспочвенно издеваться над Тодороки, что хотел помочь, но пустоте было все равно, потому что в эти слова должен был поверить он сам. И Кацуки искреннее считал, что собирается поступить во благо, до момента, пока просто задумка не должна была превратиться в реальность. Он цыкнул и закатил глаза, поражаясь глупости собственных рассуждений и сомнений. Нерешительность никогда не была проблемой, так что случилось сейчас? Кацуки не знал. Но он понимал, что нужно действовать. Необходимо вскормить гнев и боль Тодороки, заставить чувствовать глубокую неприязнь, чтобы ни один материал не сдержал его желание причинить боль, разрушить. Было ли оно сейчас? Было ли действительно сейчас хоть что-то? Кацуки отчаянно в это верил. А сам Тодороки выглядел расслабленным, даже довольным. Он разговаривал с Киришимой о чем-то безумно неважном. Далеком от правды и реальности. Кацуки не хотел в этом участвовать, он тихо наблюдал, периодически делая по глотку второго коктейля. Тодороки постоянно жестикулировал, еле заметно, но достаточно, чтобы хотелось сломать каждый палец. Его шелковая, наверняка безумно дорогая, рубашка струилась по бледной коже, обрамляя ключицы, шею. Кацуки скривился, его выводила из себя даже одежда, которую выбирал Тодороки. Его руки, такие красивые, на удивление, единственное, что осталось без шрамов, его смех, когда Киришима снова рассказывал одну и ту же тупую шутку, его черные классические штаны, такие неуместные в этом блядушнике. Да он сам был таким неуместным в этом мире, что больше чем разломать, его хотелось вырезать и приклеить на картинку с единорогами и эльфами. Кацуки заказал третий коктейль. — Эй, Бакуго, не собираешься притормозить? Я не хочу платить таксисту за то, что ты облюешь его салон, — Киришима почти шутил. Три коктейля не имели веса, не чувствовались, они не освобождали от беспокойств и не переключали все мысли на тошноту и бесконечный запах спирта. Они не делали Шото расплывчатым, не стирали его медленно из реальности. — Ты же знаешь, что сейчас я идеально проеду трассу в горах. Так какого хуя ты портишь мне веселье, а? Кацуки смотрел Киришиме прямо в глаза и продолжал пить. — Я порчу? Это ты сидишь и смотришь на нас с этим твоим брезгливым выражением лица, как будто тебе противно с нами здесь находиться. Что с тобой не так чувак? Какое горе, мать твою, ты запиваешь? Как будто Киришима не знал, как будто он не участвовал в этом «горе», не терял близких, надежду и здравый смысл. Кацуки усмехнулся. — Я просто думаю о том, как бы Тойе здесь понравилось, не проеби Энджи Тодороки сына в угоду задетому эго. Тодороки нахмурился и впился своими длинными пальцами в подлокотник. — Бакуго, ты продолжаешь? — Что бы он не продолжал — мне это тоже не нравится, — не дал ответить Киришима. — Хватит, чувак. — Кацуки потряхивало от раздражения, он стиснул зубы, игнорируя чужую просьбу, и спустя полсекунды вновь заговорил. — Это просто факт — твой отец виновен в смерти твоего брата, в безумии матери. Почему это тебя так задевает? Ты в терапии, ты все проработал, ты хочешь делать ковши или что там еще? — Кацуки усмехнулся. — А тебя просто втянули в резню, которой ты никогда не хотел, переломали все тело, изолировали от общества. А сейчас все делают вид, что ничего не произошло… Тодороки оборвал его речь: — Бакуго, прекрати. Он смотрел в упор, в лице отсутствовало блаженство, наконец, виднелась жесткость. С ней он обычно смотрел на злодеев в бою, именно из-за нее Кацуки так любил быть его партнером на патрулях. — Нет. Тодороки мог сейчас уйти и закончить разговор, Киришима мог вмешаться, сказать, как он разочарован, врезать. Однако оба напряженно молчали. — Не прекращу, потому что твой отец убийца, потому что общество — дерьмо, потому что твой брат умер, мать сошла с ума. И время это не исправит. Потому что… — Это было выше его сил, это было больше, чем проблемы семьи Тодороки, «это» разъедало нёбо, рвало сухожилия и оставалось солью на кончике языка. — Потому что Всемогущий мертв, а Изуку сломан, потому что твои мечты не имеют смысла, потому что мир тебя не принимает, и все это происходит сейчас, а не пять-десять-пятнадцать лет назад. — Шото прошелся по поверхности, но это уже задело так, будто он пытался вытряхнуть из Кацуки душу, а не наоборот. — У нас есть два варианта: мы уходим отсюда и нормально говорим, или я блокирую твой номер, запрещаю агенству ставить нам совместные патрули и делаю все, чтобы мы больше никогда не пересеклись. А если вдруг и пересечемся, то я сделаю вид, что не знаю тебя и вызову охрану, если ты вдруг захочешь «познакомиться». Потому что наше взаимодействие не будет иметь смысла. Надеюсь, ты достаточно повзрослел, чтобы сделать правильный выбор. Кацуки сглотнул, он и забыл, что Шото умел защищаться. — Не надо мной манипулировать. Это низко и совершенно «не экологично»,— хрипло произнес он, надеясь, что прямо сейчас закроет глаза, пропустит часть с ссорой а, когда откроет, будет посередине первого варианта, где Тодороки, наконец, вернется к себе. Но сейчас все зависело от Кацуки и его прямого ответа. — Ну? — Шото склонил голову вбок. — Что ты выбираешь? Киришима хмурился, смотря то на одного друга, то на другого. Кацуки же не мог позволить себе такого вольного проявления неуверенности и раскола, поэтому он просто впивался ногтями в ладонь. Глуша в легкой боли страх. Прошла вечность и полторы секунды, прежде чем он твердо ответил. — Заболтай меня до смерти, Половинка. — Только не здесь, я сниму нам комнату наверху. Шото встал с кресла. Кацуки последовал за ним. — Как пафосно оценить наш разговор достаточно важным для спидозной комнаты в блядушнике. — Как раз то, что ты заслуживаешь, Бакуго, — еле слышно произнес Киришима. И прежде, чем Кацуки ответил или ударил, спросил: — Мне ждать вас? — Веселись, Дерьмоволосый, и молись, чтобы я забыл то, что ты сейчас вякнул. Кацуки не нравилось, что он так легко пошел за Тодороки, позволил ему взять главенство в игре и замолчал. Но было чересчур интересно, что тот мог предложить. Как он построит диалог и сможет ли действительно противостоять без очевидного блефа? Конечно, Тодороки не разорвет все контакты и не настроит агентство против него, это Кацуки знал наверняка. Также он знал, что Тодороки будет проще открыться, если никто не будет мешать. Со всех сторон он находил решение уединиться хорошим, даже правильным. Кацуки искренне хотел говорить, и он желал узнать, как ответит Шото, что он сделает. Захочет ли ломать в ответ, как это было на краткое мгновение, когда он начал говорить о Всемогущем и Деку? Продолжит свою пацифистскую линию о психотерапии, ударит, будет молчать или уйдет, поняв, что они никогда не сойдутся во мнениях? Кацуки, если честно, очень редко заканчивал споры удачно. С Киришимой и Каминари все превращалось в абсурд, где грани верного и неверного решений стирались. Деку с каждым разом молчал все громче, больше не бросаясь в драку навстречу. Он делал вид, что все хорошо — такой же чертов лицемер как и Тодороки — но все реже появлялся на миссиях, все меньше говорил о геройстве и все чаще не смотрел на костюм. Ему нужен был перерыв, но Кацуки боялся, что это закончится тем, что Деку предаст мечту. Он не позволял подходить к себе слишком близко, слушал Кацуки, поджимал губы, а потом говорил, что ему нужно домой готовить Урараке ужин. Иногда он кивал, но почти никогда не перечил, понимая, что Кацуки прав, и все равно делал по-своему, становясь мужем героини — «плюс один» вместо «Плюс Ультра». Это убивало и его, и Кацуки. Тот не хотел ни молчания, ни абсурда, ни манипуляций, возможно даже и выводить из себя Шото он не хотел, но никто не слышал, все делали вид, что понимали весь масштаб проблем, что им было не все равно. А на деле Кацуки бился в закрытые двери, срывал голос и оставался в одиночестве, потому что, наверное, он был единственным, кому в итоге не с кем было поговорить и кто действительно ощущал все слишком остро. Они поднялись по деревянной лестнице со сколами на перилах и ступеньках. Прошли по красному ковру с пятнами грязи, редкими каплями крови и мелкими дырками от сигарет. На двери висела табличка «7» , краска по бокам слезла, а ручка шаталась. Но это не имело значения, потому что они пришли сюда не трахаться — а говорить можно было в любых условиях. Тодороки повернул ключ в замке и отделил их от остального мира. Он сел на кровать, Кацуки решил продолжить стоять напротив. — Ну давай, высказывай все, что у тебя в арсенале, — с легкой усмешкой произнес Тодороки. Он выглядел снова почти расслабленным. — Не думаю, что это принесет какой-либо эффект, когда ты знаешь чего ожидать. — Кацуки скрестил руки на груди. — У тебя, Бакуго, никогда не возникает проблем с тем, чтобы удивить людей. Бесцеремонность — твоя вторая причуда. Кацуки закатил глаза, ему начало это все надоедать, потому что, несмотря на колкость слов, в них не было ни капли яда. — Какой ты безнадежный. Даже старик Энджи более живой, чем ты, хотя вот он-то уж точно стоит одной ногой в могиле. Или мне нужно приставить руку со взрывами к твоему лицу, чтобы хоть они пробили твою маску? — Он не хотел слышать ответ и не позволил Тодороки его дать. — Хотя вас Тодороки огнем не проймешь, вы слишком отбитые. Тот же Тойя сгорел заживо папочке назло, честно, лучше бы ты сгорел вместе с ним. — Это не то, что Кацуки планировал сказать, он вообще не собрался вести долгий и бессмысленный монолог. Он хотел бесить по-другому, менее прямолинейно, более эффективно, но имел, что имел. И справлялся, по собственному мнению, ужасно. — Так хотя бы скорбить можно было по мертвому телу, а не мертвому духу. — Мертвый человек мертв во всем. — Нет, — Кацуки покачал головой, — Тойя мертв телом, Всемогущий мертв телом — но они все такие же долбанутые фанатики. Ты мертв личностью, ты жив только телом. Я ни за что не поверю, что ты счастлив, что твой психотерапевт или психиатр, к кому ты там ходишь, перепрошил тебя. В боях, на миссиях ты становишься собой… — Тодороки перебил. — Почему ты вечно говоришь про то, что я перестал быть собой? Я никогда и не был, я всегда следовал чужим мечтам, целям, вел себя так, как мне говорили. Я раньше держал маску, не сейчас. Что ты хочешь выдернуть из меня? Мою шестнадцатилетнюю версию без какого-либо намека на что-то помимо машины для выигрыша в чужом соревновании? А после бунт, который был просто неизбежен? Ты уверен, что ищешь то и там? — Ты и сейчас продолжаешь быть праведником, — Кацуки не знал, как точнее сформулировать претензию, он просто чувствовал, что все неправильно, инородно. А чутье его никогда не подводило ни в бою, ни в реальной жизни. — Ты хочешь, чтобы я постоянно был неудовлетворенным и раздраженным, как ты? Хочешь вернуть мой подростковый бунт? Что-то в Кацуки надломилось, он не понимал, откуда появилось неприятное, склизкое чувство смирения, осознания. Тодороки столько раз говорил ему одно и то же, но его слова всегда били не туда. — Ты правда хочешь создавать чаши и палочки? — Это был один из вариантов. Я попробовал, мне понравилось. Сейчас я задумываюсь о том, чтобы создать сеть кафе. — С главным блюдом холодной собой? — Кацуки усмехнулся. — Возможно. Почему ты не продолжаешь свою бурную речь? Потому что Кацуки чувствовал самое настоящее отчаяние, зияющую дыру внутри и вязкую пустоту, которая с каждой секундой погащала его все больше. — Я почему-то поверил тебе. И это был действительно не Шото, которого он знал, он напоминал его. Социальной неловкостью, добропорядочностью, готовностью помочь — да он только что выслушивал омерзительнейшее представление Кацуки и почти не сопротивлялся. Он думал, что тому нужно выговориться, что ему больно из-за того, что происходило — Всемогущего, который ушел буквально три месяца назад, из-за Деку, который слишком болезненно воспринял это и перестал улыбаться, рваться в бой, став просто учителем и рядовым героем. Но надломилось нечто большее, не связанное с этими людьми, и обществом героев, которое раздавило и собрало по кускам, оставив с гниющими ранами в теле и душе. — Хорошо. Кацуки не мог дышать. Он видел Шото и не видел его вовсе. В нем не осталось страсти, пылкости, огня, в нем не осталось отражения самого Кацуки. Насколько эгоистично было искать в другом человеке то, что когда-то объединяло, но стало исчезать, потому что было выученным механизмом преодоления. Огонь никогда не был частью Шото, и когда тот его окончательно принял, он исчез насовсем. Из души, но не из тела. Кацуки не мог любить без огня. Он и не любил Шото. Не этого. Никогда. — Ты мне не нравишься, — хрипло произнес Кацуки и тихо усмехнулся. — Я знаю, — Тодороки улыбнулся в ответ. — Откуда? Ты же все еще распознаешь социальные знаки, как чертов башмак. Тодороки покачал головой. — Я слишком долго в терапии для этого. И слишком хорошо тебя знаю. Бакуго, что ты потерял? Что ты действительно хочешь от меня? Кацуки не мог ответить. Он хотел Шото, хотел хотеть Шото. Но не до конца понимал, что это значило. У него не было желания общаться с ним сейчас, но была отчаянная потребность быть с ним несколько лет назад, в UA. Они бы горели вместе. Или нет. Кацуки перестал различать чувства внутри и понимать, что они значили. — Я больше не знаю. То есть до этого, я думал, что хотел, чтобы ты плевался ядом, ненавидел всех, возможно, подрался бы со мной, попытался сжечь и, наконец, признался бы, что тебе плохо, что ты не смог до конца простить, отпустить, но это больше не имеет смысла. Он на несколько секунд отвернулся, зажмурившись. «Ты мне не нравишься. Ты мне не нравишься. Ты мне не нравишься» Кацуки не понимал, почему эта мысль причиняла боль. Наверное, ответ крылся глубже, но он не хотел вскрывать гнойник за ней. — Почему в тебе не осталось ничего, кроме смирения и спокойствия? Почему в конце в тебе все-таки нет огня? Почему в тебе изначально ничего не было? — Он вновь впивался взглядом в каждое изменение на чужом лице. — Во мне осталась скорбь, радость, печаль, любовь, злость, немного обиды. «Ты мне не нравишься» А нравился ли когда-то? — Почему этого так чертовски мало? Почему ты пытаешься меня понять? Почему не ненавидишь за то, что я говорю про твоего брата и отца? Почему ты мне так не нравишься? Почему тебе нормально от того, что ты мне не нравишься, хотя считаешь, что мы друзья? Черт, что ты такое, Тодороки Шото? Кацуки видел всех насквозь, но сейчас, а возможно уже долгие годы, он был слеп. Он не хотел принимать и понимать Тодороки, когда тот делал это для него. — Мне кажется, ты знаешь ответы на все вопросы. И проблема не во мне. Так еще раз, что ты хочешь Бакуго Кацуки? Кацуки шумно выдохнул через нос, за все время, что они здесь, не было ни одно внятного ответа на вопросы, казалось, что пришло временя заставить себя переломить собственное горло и сказать хотя бы что-то, кроме глупых «я не знаю». Потому что Кацуки не врал себе, однако он давно не пытался распутать клубок червей в сознании, что уж было говорить о том, чтобы вытащить их оттуда. — Понимания, покоя. А еще, чтоб ты объяснил, как не заметил в прошлом месяце, что с тобой флиртовала официантка, а сейчас проводишь гребанную терапевтическую сессию. Тодороки мягко рассмеялся. — Мне гораздо проще со знакомыми людьми, тем более тебя-то я знаю достаточно давно и хорошо, чтобы понять, что с тобой что-то не так. Да и в отрицательных эмоциях и вербальных проявлениях людей я разбираюсь лучше, чем в повседневных ситуациях. Ну и напоследок — у нас открытый разговор, здесь легче уловить намеки, а ты обычно и не сильно скрываешься. И еще я сам очень хочу дать тебе это «понимание». — Почему? Кацуки снова не мог дышать. — Потому что его заслуживают все. И даже тебе нужен кто-то, с кем ты можешь просто поговорить. — Фу, это звучит слишком слащаво. И с чего ты решил, что мне не с кем поговорить? — Тодороки развел руками, показывая, мол, в другом случае нас бы здесь не было. — Справедливо. — Хочешь завтра тоже встретиться? Сходим поесть в кафе или я покажу тебе, где хочу открыть свое. Кацуки потряхивало, он искренне не понимал, почему простое предложение вызывало столько противоречивых эмоций, не мог проследить дорогу до этого момента в их разговоре. Но он знал одно — Тодороки не был тем, кого он видел или хотел видеть перед собой, однако это переставало отталкивать. Хотелось узнать его лучше, разрушить остатки глупых иллюзий. — Ты совсем не хочешь быть героем? — А тебе совсем не нравится отвечать на вопросы? — Кацуки хмыкнул. — Хочу, но этого мало, должна же быть жизнь помимо патрулей и злодеев. — И ты выбрал устроиться на вторую работу. Браво, Тодороки, ты очень разносторонне развитая личность. Кацуки почему-то больше не хотелось обсуждать героев, трагедии, гореть или ругаться. Будто спустя долгие годы впервые можно было выдохнуть и расслабиться. Он медленно моргнул и сел рядом с Тодороки на кровать, накрытую красным пледом с дырками. — Ну мне еще нравится искусство. Не хочешь сходить на новую выставку? Что-то внутри останавливало от лаконичного «да», словно оно значило слишком много. А разговор слишком стремительно ускользал из пальцев, его смысл менялся, и эта сумбурность не сулила ничего хорошего, подчеркивая, насколько глубоко в чаще они оба заблудились. — Это так странно, что я пришел сюда довести тебя до нервного срыва, а сейчас мы обсуждаем твои тупые хобби. — Он придвинулся ближе, так, чтобы его коленка касалась ноги Тодороки. — Ты часто своим пониманием рушишь все планы? — Только с тобой. — До боковой части колена дотронулись чужие пальцы, что-то похожее на смущение затрепыхалось в груди. — Других не хотелось понять настолько. И Бакуго. — Кацуки не повернулся, продолжая пялиться на дверь, но он знал, что Шото смотрел только на него, — прекрати менять тему, когда я пытаюсь пригласить тебя на свидание. Бам. Сердце забилось где-то в горле, касание стало ощутимее, дышать стало совсем тяжело. Кацуки как будто снова проткнули насквозь. Он не хотел отвечать, поворачивать голову, существовать. Сглатывать было нечего, во рту пересохло, а время замедлилось в три раза. — На свидание? — спросил, надеясь получить в ответ разъяснение, что Тодороки так называет все встречи с друзьями или кем там они приходились друг другу. — Да. — И вот Шото все же отвернулся, даже больше, он склонил голову так, будто его ранили в бою.— Прости. — Крошечная пауза, за которую Кацуки не успел ухватиться ни за одну из тысячи мыслей, и снова вопросы. Как будто их сегодня было мало. — Что-то не так? Слишком быстро? — Снова немного тишины, потому что отвечать абсолютно не хотелось. — Тебе не нравятся парни? Тише, чем все остальное. Словно именно сейчас все маски действительно слетали, Шото, расстроенный, почти беззвучный, и Кацуки, ведущий себя точно также из-за непонятной дурноты. — Меня тошнит. Он смотрел уже не на дверь, а на пол. Пальцы Шото все еще касались его ноги, но стоило Кацуки выдавить из себя это, как они исчезли. Стало только хуже. Он чувствовал чужое смятение и ком в горле, будто в своем собственном. Ах да, возможно так и было. Возможно, это он драматизировал, а Шото просто решил, что пойдет с кем-нибудь другим. Вот только при всей потерянности рядом с ним и всех ошибках, относительно его характера, Кацуки знал, что Шото не бросал слов на ветер и за людей, которым позволял к себе приблизиться, готов был рвать глотки. — От парней или от меня? Чужой голос стал более хриплым, в нем чувствовались эмоции, которые Кацуки так хотел найти. — Нет. Вообще не туда думаешь, Половинка. Но ты и правда слишком поспешил. — Я подумал, что шаг вперед поможет тебе выбраться из мыслей и понять, что ты чувствуешь и чего хочешь быстрее. Но да, это не то направление, в котором стоит двигаться. Хочешь просто сходить со мной куда-нибудь не на свидание, а по-дружески? Если ты все еще считаешь меня другом, и я не испортил наши отношения совсем. — Еще тише. — Если мы вообще были друзьями. Кацуки не понимал, как реагировать на выпад Шото, что отвечать, как дальше действовать. Для человека со стойкими убеждениями с детства, которые не подрывались и под напором войны и смерти, он стал слишком много теряться, когда дело касалось самого себя и Шото. Глубоко внутри Кацуки хотел сходить и на чертову выставку, и в идиотский ресторан, однако ему снова все еще было сложно согласиться, потому что это действительно был шаг вперед, к тому, к чему он никогда не шел. Быть героем, строить карьеру, спасать людей, да, блять, даже летать было неимоверно просто. Все менялось, когда дело касалось выбора того, что делало Кацуки счастливым. Он всегда гонялся за рейтингом, признанием, силой — и, став тем, кем мечтал, понял, что всегда упускал нечто важное. Что ничто из этого не было способно залечить переломанное нутро и стойкое чувство одиночества. Поэтому он перестал смотреть на цифры и прекратил слушать пиарщиков, все равно красивая картинка не меняла его жизнь никак. Он был охуенным героем в первой десятке за хорошее поведение или в двадцатке за плохое. Но он все так же оставался человеком, для которого многие вещи с годами теряли смысл, потому что они не помогали, не отвлекали, только создавали более детально непреодолимую пропасть между Кацуки и тем, в чем он нуждался. — Какой ты, блять, невозможный. — Кацуки был безмерно зол на себя за потерянность, но еще больше на Шото за то, что тот превратил промывание мозгов в головную боль. — Пошли в чертово кафе на идиотское свидание. Повторных обвинений в нерешительности от едкого голоска в голове он бы точно не вынес, поэтому, думая примерно одну десятую секунды, решил, что так ни к чему и не придет, если будет ждать комфортного момента и собственной готовности. Шото замер, и теперь, видимо, уже он не мог дышать, потому что как иначе можно было объяснить это по-тупому застывшее удивление на его лице, которое не собиралось сменяться другими эмоциями. — И не смотри на меня так. Ты мне все еще не нравишься, — это было частью правда, — но, мне кажется, с этим можно работать. У тебя есть одно свидание, чтобы убедить меня, что это шаг вперед, вбок или куда-либо еще, а не деградация, так что выбери хорошее место. — Обязательно. С самой острой кухней, Кацуки. Если хочешь, я могу даже поджечь твою тарелку, если тебя беспокоит мой огонь. Шото улыбнулся, и что-то подсказывало Кацуки, что он еще ни один год будет проникать в слои личности Двумордого ублюдка. Ему не стало лучше, но отвращение больше не разъедало кишки, а груз на плечах не размазывал об асфальт. Все-таки не зря Кацуки решил докопаться до правды, копал он, правда не под того человека. Но все же снижения градуса разочарования Шото стоили того. Он не знал, как сложится их свидание, понравиться ли ему тот, с кем он пойдет, достаточно ли будет «огня», но если Кацуки ничего не сделает, то никогда так и не узнает. А скорбить по глупому предложению в отеле он был не намерен. — Единственная просьба, даже если нам не понравиться, исправь этот ужас у себя на голове. Тебе абсолютно не идет это короткое убожество. Шото рассмеялся, и снова его пальцы коснулись коленки. — Кто бы говорил