Вечность и полторы секунды

      — Тодороки, мать твою, ты можешь двигаться быстрее? Кацуки недовольно хмурит брови и пинает Шото ногой, не обращая внимания на то, что чужие пальцы все еще внутри него. Несмотря на стимуляцию, он совершенно не возбужден, и Тодороки уже не воспринимает это на свой счет, но продолжает взволнованно пялиться. Он хочет сделать приятно, а не изнасиловать поломанную игрушку. Однако у «поломанной игрушки» на этот счет свои планы. Кацуки толкает Шото на постель и нетерпеливо садится на его член, шипя от боли, но не останавливаясь.       — Бакуго, ты так себя поранишь, — Он тянется к чужой белоснежной руке, чтобы остановить акт распятия, но Кацуки со злостью бьет его по щеке, не позволяя прикоснуться.       — Мне плевать, зато хоть здесь я смогу победить. Он двигается резко, впивается короткими ногтями в плечи Шото и не позволяет тому шевелиться, поскуливая от боли, которую приносит сам же себе. А Шото все так же смотрит, не двигаясь. Кацуки все еще не возбужден, да и он сам тверд только наполовину, потому что здравый смысл кричит о том, насколько неправильно они поступают, громче, чем взбунтовавшиеся гормоны и тело, изголодавшееся по человеческому теплу. А Кацуки холодный. Его вечно трясущиеся руки напоминают две ледышки, не способные нормально двигаться. В прочем, по сути, ими они и являются, учитывая, что Кацуки даже чай нормально сам налить не может. Он вечно обжигается, но продолжает упорно делать вид, будто все под контролем.       — Бакуго, остановись, я больше не хочу. Кацуки не слушает, продолжая ерзать на почти что мягком члене, будто это не выглядит настолько жалко, что хочется рыдать и биться о стены. Шото бы с радостью занялся этим, вместо чертового жертвоприношения. Правда, он так и не понял, кто из них двоих жертва, но что-то подсказывает, что они оба идеальные модели для изображения самого гнилого и тухлого отчаяния.       — Бакуго! Шото может скинуть его одной сломанной рукой, но упорно продолжает притворяться, будто Кацуки достаточно силен, чтобы дать отпор.       — Я проиграл тебе во всем. — Кацуки не слышит, его голос надламывается, и он бьет Шото в грудь. Не больно. Горько. — Я тебя ненавижу. Тодороки не выдерживает и останавливает глупую пытку, отталкивая то, что раньше было Кацуки Бакуго, от себя. Забавно, но они продолжают называть друг друга по фамилиям, словно не живут вместе в однушке, которую Кацуки выдало государство за победу над ВЗО.       — Хорошо, — тихо говорит Шото. Кацуки кусает губу и отворачивается, а потом, как ни в чем не бывало спрашивает: — Хочешь жрать? Он все еще не смотрит, хмурится и пытается не развалиться прямо здесь, превращаясь в груду разъеденных червями органов.       — Ты же знаешь, что нет. Если Бакуго отрицает действительность, то Шото не ест и надеется когда-нибудь заморить себя голодом. Однако Кацуки принимает это на свой счет и хмурится.       — Я тебе омерзителен? У Шото першит в носу, он не смеет поднять взгляд на человека, которого считал и считает любовью всей своей жизни, потому что это не он. Кацуки Бакуго никогда бы не задал такой вопрос. И тем не менее, он даже продолжает.       — Конечно, жить на пособие по инвалидности, быть исключенным из UA, — он украдкой смотрит на пропуск в академию, который вот уже полгода не действует, и устало вздыхает, — загубить карьеру героя и всю жизнь, став калекой, и все это до поступления на второй курс. Я собрал комбо.       — Бакуго, — Шото пытается подползти к нему, прикоснуться, но Кацуки отшатывается и обнимает колени руками, будто это спасет его от чужих объятий.       — Не надо, Шото. Я вообще не понимаю, что ты тут делаешь, после всего… — он не договаривает, но Тодороки прекрасно понимает, что тот имеет ввиду. После победы над ВЗО и Шигараки тело Кацуки не выдержало, его руки превратились в кровавое месиво, внутренние органы были поражены, а использование причуды угрожало жизни. Его быстро отправили домой, за заслуги назначили пожизненные выплаты, однако карьера Кацуки и его обучение были закончены.       — Да, ты вел себя, как мудак, и продолжаешь, — откровенно говорит Шото и впервые в красных глазах напротив загорается осознание. — Но…       — Никаких, блять, «но» и никаких оправданий. Кацуки смотрит на него, прямо и уверенно, в последний раз он так смотрел, когда чуть не задушил Шото, пытаясь доказать свое превосходство в постели. Однако сейчас этот взгляд прячет за собой другое чувство — явно не желание растереть в порошок соперника.       — Кацуки, — слетает с губ Шото, и тот резко выдыхает, слыша, что имя звучит как мольба, а не простое обращение. —Пожалуйста, хватит, я не твой враг, не твой соперник.       — Раз уж ты мне никто, то тебе следует убраться, Двумордый. Тем более, что у меня на тебя даже не стоит. Шото не двигается, а Кацуки, несмотря на все, продолжает слушать, не уходит и не гонит гостя прочь. Они оба устали от ссор, бесполезных попыток сбежать и общей обреченности. — Знаешь, Бакуго, тебе даже повезло выйти из этого геройского дерьма. — А Шото утопает в нем, несмотря на все попытки выплыть. — Стать бесполезным калекой? Я ничего не умею, кроме как спасать людей и бороться со злодеями. — Из губы Кацуки течет кровь, он терпеть не может жалось, сочувствие, и тем не менее разговоры о будущем и настоящем заставляют его ненавидеть каждого чертового человека в этом мире, и больше всего себя. — Ты можешь стать кем угодно, уехать из Японии, стать счастливым. Кацуки усмехается и поднимает трясущиеся руки. Он умеет играть на барабанах, но кто возьмет его в группу с таким ужасом вместо здоровых конечностей и с таким дерьмовым характером. — Я не смог даже нормально поговорить с родителями. Мне эта свобода на хуй не сдалась, лучше быть ручной шавкой государства или подопытной крысой общества, чем бывшим перспективным будущим героем. Тодороки, ты можешь уйти, а я не хочу. — Кацуки снова бросает взгляд на пропуск в академию и тихо хмыкает. — Один — ноль, Двумордый, в мою пользу. — Комнату на части режет надрывный смех. Кацуки весело настолько, что он готов выблевать легкие, сердце, желудок. Он давится собственной слюной и с кашлем ложится на кровать, прижимая истерзанные руки к груди. Шото, наконец, решается к нему подойти, кладет руку на запутанные жесткие волосы, гладит и тяжело вздыхает, утыкаясь носом Кацуки в плечо, тот не сопротивляется.       — Я никогда не смогу выиграть у тебя, потому что твои поражения — вдвойне поражения для меня. Ты же знаешь, что нравишься мне.       — Знаю, что я тебе нравился, но сейчас в этом теле от меня ничего не осталось, так что выдыхай, Шо, и ищи себе того, кто хотя бы сможет тебя трахнуть или на кого у тебя будет стоять.       — У меня стоит на тебя. — Кацуки грубо берет его мягкий член в руку и усмехается. — На тебя, но не на твои ебанутые выходки.       — Поздравляю, у тебя на меня не стоит, потому что… Договорить Кацуки не дает удар в лицо. Шото бьет сильно, с обидой, и скула тут же розовеет, а сам Бакуго тут же нападает в ответ. Плевать он хотел на то, что Тодороки значительно сильнее, а руки не слушаются, он все равно бьет. Шото стоически терпит пару минут, а потом сжимает Кацуки в объятиях, готовый разрыдаться и встать перед ним на колени, но он держится, а вот Кацуки нет. Сначала кажется, что это слуховые галлюцинации, однако скоро на голое плечо падают чужие слезы, смешанные с редкими тихими всхлипами. Кацуки плачет при нем впервые, насколько бы плохо не было — он всегда смотрит с презрительной усмешкой, даже когда позволяет Шото рыдать у себя на руках. Даже когда мир рушится, а смерть стучится в окно. Но сейчас очередь Кацуки сгорать в собственном пламени разочарования и перерождаться. Шото проследит, чтобы его никто не тревожил, пока он воскресает, возвращаясь к жизни. Ведь все можно исправить, но только если вас не приглашают на похороны человека, на котором вы собирались жениться.