Частная жизнь с Шерлоком Холмсом

За годы совместного проживания Шерлок Холмс стал куда более сговорчивым и готовым к разного рода авантюрам. Мне не составило особого труда уговорить его на небольшой отпуск вдали от беспокойного Лондона. Всего за два дня мы нашли подходящий дом, договорились о временной аренде с хозяином, и вскоре покинули город, предвкушая тёплые и размеренные дни. На вторую неделю нашего добровольного затворничества в Суссексе установилась на редкость знойная погода. Жара в те дни стояла невыносимая, воздух казался густым, и даже по вечерам небо не желало остывать. Но, несмотря на это, мы с Холмсом подолгу прогуливались, любуясь местными красотами. Хозяин с радостью (и за отдельную плату) предоставил в наше распоряжение двух лошадей, так что пару раз нам удалось совершить конную прогулку до побережья. Очарованные меловыми холмами, мы поддавались искушению задержаться на берегу на лишний час и освежиться в прохладной воде. Мой друг скрупулёзно изучал окружавшую нас растительность, а я, не нашедший в этом интереса, штудировал домашнюю библиотеку. Скучать нам не приходилось. Слуги, как водится, покидали нас рано утром, оставляя провизию на весь день, и до следующего завтрака мы оставались совершенно одни. Это безлюдье и удалённость ближайшей деревни были одной из главных прелестей нашего уединения. В один из таких знойных дней я предложил конюху отдых, пообещав, что возьму на себя его обязательства и самостоятельно позабочусь о Звезде и Комете (хозяин, судя по всему, среди прочих увлечений имел неодолимую тягу к астрономии). На вечернем выпасе обе кобылы изволили поваляться в пыли с тем усердием, какое свойственно существам, не ведающим о существовании щёток и скребниц. По возвращении домой я принял решение исправить эту неурядицу и помыть лошадей. Вооружившись двумя вёдрами с водой и другим необходимым инвентарём, я вздохнул и принялся за дело. Очень скоро жара и упорный физический труд дали о себе знать: рубашка прилипла к спине, став совершенно несносной. Я позволил себе то, чего никогда не сделал бы на Бейкер-стрит: стянул рубашку через голову и бросил на забор. Я работал уже около получаса под сонное жужжание шмелей и тихий щебет птиц, когда позади раздался знакомый голос. Я радостно обернулся и заулыбался ещё шире, когда увидел Холмса, идущего ко мне со стаканом воды. — Дорогой мой Уотсон, — произнёс он тоном, в котором ирония смешалась с наигранным возмущением, — я, кажется, стал свидетелем неприличного поведения в благородном соседстве. Я благодарно принял из его рук стакан и принялся утолять жажду, разглядывая Холмса. Он прислонился к забору, одетый в тонкую льняную рубашку с расстёгнутым воротом и лёгкие брюки. Кажется, не одного меня сморило это пекло — ещё утром на моём друге был костюм-тройка. На губах Холмса была лёгкая усмешка. — Полноте, Холмс, — ответил я, отдавая пустой стакан и возвращаясь к своему занятию. — Вы не хуже меня знаете, что кроме нас в округе нет ни единой живой души. А молочник был три часа назад. — Знать и соблюдать приличия, увы, не одно и то же, — он встал рядом со мной и театрально прищурился. — Что, если какой-нибудь забредший пастух узрит во плоти ваши… славные мускулы? Холмс показательно ощупал мой напряжённый бицепс, отстранился и строго оглядел меня с ног до головы. — Я посоветую ему не пялиться и заняться своими овцами, — буркнул я, подыгрывая. — И когда это вы успели превратиться в этакого деревенского грубияна, м? Помнится мне, в Афганистане вы имели совесть носить китель. — У вас есть ко мне какое-то дело или вы пришли только для того, чтобы высмеять мой… конный туалет? — спросил я, стараясь не глядеть на друга. Одно пересечение взглядов грозило мне расколом, я еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Вместо ответа Холмс с самым невинным видом легонько шлёпнул меня по ягодице. Я дёрнулся от неожиданности, а Комета от резкого движения щётки настороженно повернула голову. Я успокоил кобылу размеренным поглаживанием по бочине, недовольно глядя на друга. — Вы пропустили пыль вот здесь, — невозмутимо пояснил Холмс, указывая пальцем на рыжую конскую шкуру. Поддаваясь игривому настроению, я, не долго думая, бросил щётку и схватил ведро с остатками чистой воды. Холмс не успел опомниться, когда я с весёлым злорадством выплеснул воду прямо на него. Эффект превзошёл все ожидания. Мой друг ахнул, разведя руки в стороны и быстро моргая. Рубашка его мигом промокла до нитки и прилипла к телу, а по лицу заструились капли. На мгновение мне показалось, что я переборщил с этой шуткой. — Уотсон! — воскликнул он негодующе, но не смог скрыть секундную улыбку. — Это было излишне! — Ничуть, — ответил я, широко улыбаясь. — Я могу пропустить пыльное пятно на лошади, но не на вашей рубашке. Холмс вытер лицо рукавом, но это было безнадёжное занятие, поскольку рукав тоже был насквозь мокрым. Затем он покачал головой с таким видом, словно освежающий всплеск воды был покушением на его жизнь. — Теперь мне придётся переодеться, — с притворной горечью сказал он. — И всё из-за вашей несдержанности, доктор Уотсон! Он тут же развернулся и направился к дому, а я провожал его взглядом. В косых лучах закатного солнца его мокрая фигура выглядела почти скульптурно. Только Рафаэль Монти мог с помощью мрамора передать всю красоту влажных складок льняной рубашки, опоясывающих точёное тело Холмса. Я остался доделывать свою работу. Комета, блаженно пофыркивая, снова подставила бок под щётку, пока Звезда терпеливо ждала своей очереди. Ещё через полчаса обе кобылы были чисты и я повёл их в стойла. В тени хлева было прохладно и я, приятно утомлённый, бросил лошадям свежего сена. Проверив воду в поилках, я уже собирался уходить, но мой взгляд зацепился за дальнюю лестницу, ведущую на сеновал. Там, перекинутая через ступени, висела мокрая льняная рубашка. Моя собственная осталась висеть на заборе и путём незатруднительного анализа я пришёл к логичному выводу. Я поднял глаза кверху. Лестница вела в тихий полумрак, откуда тянуло сухой травой. Улыбнувшись, я подошёл к ведру и, не задумываясь, вылил остатки себе на голову. Холодная влага пробежала по плечам и груди, смывая пот и пыль. Дышать стало легче. Я отряхнулся и начал подъём по скрипучим ступеням, переступив через рубашку. Наверху меня ждала чарующая картина. Шерлок Холмс лежал на расстеленной поверх душистого сена белой простыне в одних брюках. Всё остальное, как я уже мог убедиться, было брошено по пути сюда. Он опирался на локоть, а в его взоре, устремлённом на меня, читалось то выражение, которое я научился хорошо распознавать за годы нашей близости. Рядом с ним стояла откупоренная бутылка красного вина — боюсь, из погреба нашего домовладельца. Должно быть, я не заметил, как со всем этим арсеналом он проскользнул в хлев. — Вы задержались, Уотсон, — прозвучал его негромкий соблазнительный баритон. — Я начал было опасаться, что вы уйдёте в дом. — Оставленная вами улика пробудила во мне интерес, — ответил я, приближаясь к импровизированному ложу. Жажда мучила меня нешуточно. Я опустился на колени рядом с простынёй и, не чинясь, взял полупустую бутылку и сделал несколько больших глотков. Теплое и терпкое вино должным образом промочило моё пересохшее горло. Я удовлетворённо выдохнул и поставил бутыль на место. — Пьёте из горла, как последний кучер, — заметил Холмс, недовольно приподнимая бровь. — Где ваши манеры? — Вы сами, сударь, не лучше, — разводя руки, сказал я. — Я хотя бы не на сене, — парировал детектив, кивая на мои колени, упирающиеся в сухую траву. Всякое желание спорить во мне исчезло и я опустился рядом с Холмсом, чувствуя, как сено мягко пружинит под моим весом. Лёгкий ветер ворвался в открытое окно сеновала, позволяя мне вдоволь насладиться запахом травы и вина. Мой друг глядел на меня без возражения, несмотря на недавнюю напыщенность. Кажется, такая близость только импонировала ему. Я подался вперёд и приник к губам Холмса, бессовестно размыкая их языком. Поддавшийся моему напору, он млел в долгом, нетерпеливом и нежном поцелуе. Нам некуда было спешить и некого было бояться. Рука детектива легла на мой затылок, всё ещё влажный после умывания. Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть его смущённое лицо. Вечерний свет, пробиваясь сквозь щели в досках, золотил его пунцовые скулы и тёмные пряди почти высохших волос. Холмс лениво потянулся к бутылке. — Знаете, Уотсон, — произнёс он, сделав глоток, — от вас пахнет, как от настоящего конюха. — Я должен воспринимать это как комплимент или как оскорбление? — хмуря брови, спросил я. — Учитывая, что вы, раздетый, разомлевший и подвыпивший, выглядите как барышня, дожидающаяся конюха на душистом сене. Холмс рассмеялся редким искренним смехом, едва не поперхнувшись вином. — Вы невыносимы, мой дорогой, — выговорил он наконец. — Более того, вы неправы в своём сравнении. Барышни, знаете ли, не снимают рубашки, чтобы привлечь внимание конюха. Они неловко проливают молоко на грудь и делают вид, что это вышло совершенно случайно. Я прыснул от смеха, сломленный абсурдностью нашего диалога. — Не знал, что вы так сведущи в делах сельских брачных игр, — заметил я, утирая уголок глаза от пробившейся слезы. — До этого мне нет никакого дела, — ответил Холмс. — Я основываюсь единственно на том, что будет интересно моему новоиспечённому груму. Он усмехнулся и в его глазах мелькнул бесовской огонёк, который я привык видеть в секунды особого торжества. Я открыл было рот для ответной колкости, но Холмс поднёс бутылку к губам и сделал нарочито неспешный глоток. И тут случилось то, чего он, вероятно, добивался. Тёмно-рубиновая струйка сорвалась с уголка его губ, скользнула по подбородку и потекла дальше — по напряжённой шее к острым ключицам и рельефной груди, оставляя влажный блестящий след. Всё действо было исполнено с такой притворной невинностью, что я замер, любуясь этим бесстыдством. Друг мой отставил бутылку в сторону, но не спешил вытирать себя. Он не сделал ни единого движения, чтобы исправить эту «случайность». Я не мог позволить пропасть доброму вину и, не спрашивая позволения, наклонился и припал к груди Холмса губами. Языком я провёл по солоноватой коже, там, где вино смешалось с испариной жаркого дня и повёл выше, стирая алый прозрачный след. Под моими губами Холмс тихо выдохнул и его рука снова оказалась на моём затылке. Он рухнул на спину, утягивая меня за собой. Сено зашуршало под нашим весом. Носом я впечатался в выступающую ключицу и рассмеялся, стараясь сохранить равновесие. Вбирая тёплую влагу, от ключиц я устремился к шее, туда, где под кожей пульсировала вена, затем к выточенному подбородку и наконец-то к ждущим губам. Он крепко обхватил меня, подаваясь навстречу и прижимаясь ещё теснее. Я целовал его с той жадностью, с какой не пил воду, утомлённый солнцем. Вот он — искомый райский оазис, рядом с которым забываешь про тяжесть пути. Когда лёгкие начало сводить от нехватки воздуха, я отстранился. — Вы правы, Холмс. Барышне с молоком до вас далеко. Мой друг улыбнулся медленной пьяной улыбкой, отпустивший всякий контроль и совершенно счастливый. Я разделял его беспечное настроение. Наш общий мир сузился до размеров простыни, брошенной на сено. — Знаете, о чём я сейчас думаю? — лукаво спросил он. — Надеюсь, не о видах табачного пепла, — бросил я, получая в ответ хмурый взгляд. — Иначе я всерьёз заподозрю себя в недостатке обаяния. — Даже не вздумайте. Вы дадите фору всякому груму без рубахи, — он шутливо ущипнул меня за бок и я дёрнулся. — Рядом с вами даже хлев становится поэзией. — О, за это стоит благодарить мою музу и бессовестного искусителя в одном лице, — не тая улыбки, заявил я, а затем поцеловал Холмса в кончик носа. — Но вы, кажется, о чём-то думали? — Ах, да! — хлопнул он себя по лбу, опомнившись. — Вы не могли бы завтра снова облить меня водой? Это чрезвычайно освежает. Я засмеялся, ожидая иной, более серьёзно мысли, и мой смех раскатился по сеновалу. Внизу, выражая то ли поддержку, то ли недовольство, заржали кобылы. Холмс замер, прислушиваясь к звуку. — Не обращайте внимания. Звезда всегда была ханжой, — успокаивая друга, я огладил его плечо. — Что касается водных процедур, я соглашусь, но только если вы позволите мне снять с вас рубашку. — Именно на это я и рассчитываю. — Что ж, в таком случае, — притворно задумавшись, сказал я и отстранился, чтобы подняться, — пожалуй, я спущусь за водой. — Зачем? — с искренним недоумением спросил Холмс и приподнялся на локте, ухватив меня за руку. — Судя по всему, чтобы вы расстались со своими брюками, требуется хорошенько вас облить, — я остановился, не успев встать. — Вы издеваетесь, Уотсон! — произнёс он без тени возмущения в голосе. — Я — нет, а вот ваши брюки… Я не успел договорить. Холмс притянул меня к себе властным движением, так, что я навалился на него, и уткнулся в мои губы своими. Не разрывая поцелуя, я приподнялся, желая покончить с остатками одежды, но руки детектива меня опередили — с большой спешкой он принялся расстёгивать пуговицы своих брюк и я, не теряя времени, начал расправляться со своими. Вскоре последние препятствия были отброшены в сторону. Несколько секунд я смотрел на Холмса, его тяжело вздымающуюся грудь и сбившуюся под нами простыню, а затем снова прильнул к другу, прижимаясь к коже, влажной, горячей и липкой. Кажется, скромность и кропотливость остались лежать в стороне, где-то между нашими брюками и бутылкой вина. Мы судорожно целовались, перекатываясь на простыни, сквозь которую наши тела покалывало сено. Я гладил Холмса по спине, пальцами ощупывая каждый позвонок, каждое ребро — его худоба всегда трогала меня, открывая ту уязвимость, которую он прятал под сюртуками и жилетами. Скользнув ладонями ниже, я сжал ягодицы Холмса и он выгнулся мне навстречу, тихо простонав. Когда я повторил движение, он позволил себе больше. Наши тела слились воедино, находя нужный ритм, но очень скоро сорвались на беспорядочные движения. Я шептал Холмсу на ухо вещи настолько неприличные, что сам удивлялся своей вульгарности. Он отвечал неразборчиво, его слова таяли на моих губах. Ногтями он царапал мою спину, совершенно не сдерживаясь. Я приник к нему с большим напором, чувствуя, как внутри растёт сладкое и нестерпимое напряжение. Холмс нашёл мои руки, переплёл наши пальцы и крепко сжал их. Следом за этим меня накрыла головокружительная дрожь и с прерывистым стоном я рухнул на друга, такого же обессилевшего. В сумерках сеновала, вдали от Лондона и тысяч глаз, мы позволили себе быть просто мужчинами, любящими друг друга. Мы вырвались из крепких объятий сладострастия когда за окном уже занималась ночь. Первый за долгий день прохладный вечер пробрался в открытое окно и пробежал по нашим разгорячённым телам. Мы оба выдохнули с облегчением, чувствуя, как жара отступает. В волшебной тишине, нарушаемой сопением лошадей и криками какой-то ночной птицы, мы осушили бутылку вина. — Я бы дорого заплатил за то, чтобы в Лондоне мы могли бы позволить себе нечто подобное, — сказал я спустя долгие минуты молчания. Сено зашуршало. Холмс повернул голову ко мне, хмурый, поджавший губы. Я счёл свои слова кощунственными, зная, что в многомиллионном городе, в нашей квартире, мы не могли быть до конца уверенными в том, что в наши окна никто не заглянет. — Я тоже, mon cher, — сказал Холмс и складка меж его бровей разгладилась. Он улыбался. — Нам стоит задуматься о покупке собственного дома. Со своим садом. Конюшней. И хорошим сеновалом. Я замер, осознавая, что он не шутит. Мягкий поцелуй, оставленный на моих губах, сделал это предложение невыносимо желанным. Я нашёл руку Холмса и переплёл наши пальцы. — Что вы скажете про этот дом? — спросил Холмс, вырывая меня из мечтательной задумчивости. — Любой дом, где есть хлев, винный погреб… и вы, Холмс, — улыбаясь, ответил я. — Но… когда? — Может, через пару-тройку лет, — мой друг неопределённо махнул рукой. — Лестрейд и Грегсон не так хорошо изучили мой метод, чтобы я был спокоен за правосудие. — И моих пациентов стоит предупредить, чтобы они подыскали себе другого врача, — согласился я. Мы тихо рассмеялись и я обнял Холмса, утыкаясь носом в его шею. Из окна на нас смотрели древние молчаливые звёзды, снисходительные к человеческому счастью.