Гарпия

Как удивительно мало мы знаем. Сотни тысяч лет открытий, изобретений, преумножения информации — и все напрасно. Только находясь в абсолютно отчаянном положении можно прийти к пониманию, насколько же все это ничтожно. Чего стоят миллионы часов кропотливого труда, миллиарды потраченных денег и ресурсов в момент, когда к твоей голове приставлен ствол. Когда какая-то пьяная тварь сбивает на пешеходном переходе маленького мальчика, когда доктор, вернувшись в кабинет с наполненными какими-то непонятными значками, цифрами и символами бумажками, натужно выдавливает из себя «это ничего, сейчас все лечится». Важно ли в этот момент, с какой температурой горит Солнце? Может быть, в каком конкретно столетии было изобретено колесо? Как именно, черт побери, сокращается сердце в теле убегающей от льва антилопы? О чем думают люди за секунду до смерти? Возможно, вы переадресуете этот вопрос мне? Что же, ладно, здесь вы меня подловили. Я расскажу вам. О чем я думала в момент своей смерти. И о чем сразу после нее… «Ну нет, только не сейчас, я ведь закрыла глаза лишь секунду назад…» «Пожалуйста, давай попозже, умоляю…» «Ладно, черт тебя дери, встаю…» Да, я разговариваю с будильником, пытаясь уговорить бессердечную машину отмотать время обратно хотя бы на пол часика, и нет, это не странно. Ну, или не слишком странно. Ой, да чего я перед вами оправдываюсь! Разрывая пространство демоническим воем, будильник, стоящий на тумбочке у кровати, решительно отказывался идти на сотрудничество. В принципе, его можно понять: сделал свое дело, и целый день свободен. Не то, что я… Кряхтя и постанывая, встаю с кровати. Потягиваюсь, челюсть непроизвольно дергается от боли. Неплохо же мне вчера прилетело. Подойдя к зеркалу, осматриваю поврежденный бок. Да, гематома, конечно, огромная. Держись, Кевин, в следующий раз — в капусту изрублю! — Кара, ну ты можешь найти себе нормальное увлечение, посмотри только на свои руки! Примерно под такой аккомпанемент прошло все мое детство. Никогда не понимала, как можно в здравом уме и чистой памяти ходить на рисование, или, не приведи господь, музыку. Скукотища несусветная, то ли дело — хорошенечко отделать кого не будь длинной палкой. Все началось с моего дяди Чарли около пяти лет тому. По всей видимости, мама уже тысячу раз прокляла тот черный, по ее словам, день, когда она оставила меня на денек со «своим непутевым братцем». Ну а тот, в свою очередь, будучи пылким фанатом английского фэнтэзи, потащил меня на сходку толкинистов. В принципе, должна признать, было довольно весело. Во всем этом действе меня смущали только какие-то странные мечи, топоры и булавы. Разодетые черти во что люди бегали друг за другом, замахивались оными изделиями, но, когда дело доходило до удара, они аккуратно дотрагивались друг до друга фанерными мечами, чтобы, не дай боже, не повредить их. Такой подход вызвал кучу вопросов, которые я с превеликим удовольствием высыпала на голову маме по возвращению домой вечером. Уставшая, она предпринимала отчаянные попытки не впасть в бешенство от автоматной очереди моих «почемучек», а поэтому на следующий же день отвела меня в спортшколу в секцию фехтования. Я была довольна, как сто индейцев, когда меня одели в защитный шлем и куртку, и, вручив длинную затупленную железку, поставили напротив какого-то толстоватого мальчишки. Дальше-больше, к своим шестнадцати годам я уже стала золотым призером многочисленных соревнований, занималась конным спортом и вовсю готовилась к поступлению на истфак. Представляю, как удивится мистер Смит, знакомый мне по исторической реконструкции, увидев меня совсем скоро у себя на лекции в университете. Но, как это обычно бывает, все приятные мгновения в жизни либо уже позади, либо еще не случились, а сейчас… — Кара, ты куда? А позавтракать?! Вышедшая с кухни мама, вооружившись половником и кухонным полотенцем, выглядела устрашающе, однако я, наскоро приведя себя в порядок, уже нацепляла на ноги кроссовки. — Я уже не успеваю, перекушу что ни будь там. — Знаю я твои эти перекусы, — не сдавалась мать, — Опять какую-то гадость будете из одного казанка есть, да? Ну, откровенно говоря, так оно и было. Но дело ведь не в том, что сваренные в воде криво порезанные овощи и мясо довольно безвкусны, не говоря уже о том, что каждый второй кусок оказывается сырым внутри. Дело в атмосфере готовки на костре, в полевых условиях, все как когда-то. Да и, в сущности, намахавшись как следует тяжеленной железякой, люди становятся абсолютно непритязательными к еде, заботясь лишь только о физическом наличии чего-нибудь съестного. Матери, конечно же, я этого говорить не стала. — Ну почему сразу гадость, — парировала я, — нормальная еда. Наоборот, это сейчас напридумывали всякого, а мы готовим как в древности, без всякой химии, консервантов и прочей чепухи (строго говоря, это тоже не совсем правда, но упоминать это не обязательно). — Так, ладненько, я побежала, люблю тебя! — не дав матери перейти в следующее наступление я чмокнула ее в щеку, закинула на плечи тяжеленный рюкзак, попытавшись не состроить при этом слишком уж страдальческую гримасу, дабы не нарваться на очередной раунд переговоров с мамой, и, взяв в руку длинный сверток с оружием, направилась к двери. — Кара… Что-то заставило меня обернуться. Мамин голос странно поменялся. Взглянув ей в лицо, я не увидела ни негодования, ни злости. Только какой-то страх. — А может, не ходи сегодня? Что-то у меня неспокойно на сердце. — Да ничего не случится, честно, — заверила я, улыбнувшись как можно шире, — я уже тысячу раз была на подобных фестивалях, ничего мне не будет. Там же доспехи есть. Шлем, и все прочее. Смотри вот, — я обернулась спиной и продемонстрировала набитый до отвала рюкзак, — полная сумка подлатников. — Да я чего-то… Мама глубоко вздохнула и приблизилась, оставив половник и полотенце на столе. — Я тебя очень люблю. — И я тебя, — быстро ответила я, приобняв внезапно переменившуюся в настроении маму, бросая глазом на часы, которые тонко намекали на то, что не выйди я прямо сейчас — не видать мне фестиваля как собственных ушей. — Ну хорошо, я побежала, страшно опаздываю уже. Пока, до вечера! — Пока… Береги себя, я за тебя… Дверь с хлопком закрылась, и я стремглав бросилась к остановке автобуса. Только бы успеть, а не то придется… Звонить Кевину, что ж поделать. Он на машине, а сегодняшний фестиваль пропускать никак нельзя. Тяжело дыша, я каким-то чудом добралась до нужного места ровно в тот момент, когда автобус, подъехав к пустой остановке, распахнул двери и подобрал меня. Странно. Вроде бы рабочий день, утро, люди должны спешить на работу, учебу, еще по каким-то делам. Однако кроме меня в автобусе находилась лишь маленькая сгорбленная бабушка. — А что это у тебя такое? — нагло поинтересовалась бабуся, стоило автобусу тронуться с места. Мысленно прокляв себя за неудачный выбор места, я взглянула на сверток в моей руке. — Меч. — Меч? — широко раскрыла глаза бабушка, — На что ж тебе меч, доча? — Как, на что? — не поняла вопроса я, — Драться, конечно. — И с кем же ты надумала драться, еще и мечом? — не унимала пыла женщина. — Ну… Не знаю… Заикнуться о фестивале — значит гарантировано занять себя до конца поездки, которая обычно длиться чуть более часа, увлекательной беседой. Спасибо, пожалуй, откажусь. — Вот видишь, — беззубо улыбнулась старушка, — зачем же меч, если не с кем драться? Вот в мое время — да, без меча никак… Я нетерпеливо смерила бабусю взглядом. Да какие-такие твои времена? На вид от силы лет восемьдесят. Внушительно, никто не спорит, но что-то гложут меня сомнения, что в двадцатых годах прошлого столетия у каждого второго меч на поясе висел. Ладно, впрочем, незачем вступать в полемику, просто улыбнусь и отвернусь к окну. — Да, тяжелые были времена… Видимо, моя не расположенность к диалогу была не столь явной, сколь я рассчитывала. — Темные времена… Фууух… Ну это надолго. — Кровь лилась рекой, когда лев сцепился с волком. Лев с волком? Ясно, похоже, бабуся уже свое отвоевала. Автобус, случаем, у дурдома не останавливается? Последняя мысль заставила меня обратить внимание на картину, разворачивающуюся по ту сторону оконного стекла. Автобус взял курс на юг, и уже находился на самой окраине города. — Твою-ж… — чертыхнулась я, не понимая, как такое могло произойти. Я ведь внимательно посмотрела, номер автобуса совпадал с тем, на котором я ездила всегда. Может, водитель забыл сменить табличку? Или маршрут поменялся? — Извините, — быстро подбежав к кабине, обратилась я к сидящему за рулем старичку, — а это действительно 410 автобус? Молчание. — Извините! — повысила голос я, — А это 410 автобус?! — Что? — послышался хриплый голос водителя, который вел машину, не отрывая старых морщинистых глаз от лобового стекла. — Я спрашиваю! — откровенно заорала я, — Какой это автобус?! Водитель перевел взгляд на меня. Он ничего не говорил. Просто смотрел мне в лицо. Уголки его рта медленно поднимались, образуя подобие улыбки. Резкое движение за окном заставило меня перевести взгляд с деда на творящееся на дороге. Но увидеть я ничего не успела. Сильный удар об заграждение на мосту, и я лечу навстречу стеклу. Голова с размаху бахается о твердую поверхность, шея предательски хрустит, боль тонкой искрой пронизывает тело. Холодная темень начинает заполнять автобус. Я инстинктивно пытаюсь подняться, но безрезультатно: конечности отказываются повиноваться, острая боль пронизывает все тело, стоит лишь пошелохнуться. Становиться трудно дышать, вода поднимается все выше. Я задерживаю дыхание, и она накрывает меня с головой. «Сколько я так смогу?» Секунда… Две… Три… «Как это могло произойти?» Секунда… Еще одна… И еще… «Не нужно было отвлекать водителя…» Секунда… Две… Три… Становиться все труднее сдерживаться. Вода начинает заполнять рот, в глазах темнеет. «Лучше бы я набрала Кевина…»