under your spell

Это был август, моя последняя смена. Сыпящиеся сквозь пальцы остатки лета перед поступлением. Я обречённо волок ноги к главному корпусу в попытке оттянуть время, насколько это возможно. Тогда я ещё не знал, что встречу тебя.

***

Мы пересеклись взглядами, пока ты стоял, не слушая совершенно вступительную речь Руми. Я тоже не слушал: за два месяца лета я знал её уже наизусть, впридачу всем моим вниманием окончательно и бесповоротно завладел ты, и я до сих пор не знаю, что же в тебе меня так зацепило. Твои светлые волосы торчком, нарочито колкий взгляд в сочетании с нахмуренными бровями? Вызывающе натянутая осанка и нахальная поза? Или ещё до конца не сформировавшаяся угловатая мальчуковая фигурка и скрытая за свободной чёрной футболкой тонкая, как у какой-нибудь девушки, талия. Наверное, всё вместе и ничего из этого. Ты бедовый. Двенадцатилетний строптивый сопляк с завышенной самооценкой и осознанием своей исключительной привлекательности. Кем же ты будешь, когда подрастёшь? Останешься ли таким же колючим и неприступным? Я хотел бы узнать. Да. Я хотел бы... увидеть тебя ещё раз.

***

Покончив с приветствием, Руми кивнула директору, и стала направлять наш отряд к спальным корпусам на расселение. Я плёлся позади, закинув за спину руки, рассматривал сверху цветные макушки, изредка подгоняя отстающих, когда вновь столкнулся глазами с обернувшимися прямиком на меня сопляком. Он выдержал долгий взгляд, и потом вдруг показательно цыкнул и отвернулся. И тут я понял, что эта смена лёгкой мне не покажется. Мы зашли в здание, и Руми сразу же повела девочек показывать им их комнаты и распределять их по местам. Мне тоже пора. Нужно отселить этого паренька от себя как можно дальше. У меня принцип такой: всех проблемных селить в дальнюю комнату, чтобы они успели выяснить между собой отношения до конца первого дня, остальные же пусть расселяются, как хотят. Забыл упомянуть, что в этом же отряде очутился и мой младший брат, с которым мы больше пяти лет не виделись и который теперь меня игнорировал, а я не то чтобы стремился что-либо с этим сделать, тем самым поддерживая взаимное семейное пренебрежение. И вот, в дальней комнате с моей подачи поселилось четверо: мой младший Шото, парень с птичьей кепкой, другой дурковатый, чуть заторможенный парень и Бакуго Кацуки. Теперь, имея в руках список, я последовательно изучал имена своих подопечных, но не скрою, что мне хотелось скорее узнать, как зовут именно эту милую мелкую занозу, и, удовлетворив свой интерес, я прокатывал туда-сюда на языке его имя. — Чё тебе? — раскладывая свои вещи по полкам, недовольно отреагировал Кацуки. Я вопросительно изогнул бровь. — Ты дважды меня позвал, — объяснял Кацуки, — вот я и спрашиваю: чё те? — Не "чёкай" мне тут, — отказал я, и обратился уже ко всем в комнате: — Меня зовут Даби. По всем вопросам обращайтесь ко мне или к Руми. Моя дверь прямо в конце коридора, без причины ко мне не заходить, — предупредил я, и, уже разворачиваясь к выходу, вспомнил: — В час дня собираемся на улице перед зданием. Под звуки шуршащих сумок, разъезжающихся молний и доносящегося из открытых комнат мальчишеского гомона я удалился к себе. Это была маленькая комнатушка, напоминающая больше каморку. В ней была одна узкая кровать, о металлические ножки которой спотыкаешься сразу при входе, неведомо как просунутый в эту комнату двухдверный шкаф, навесные полки, заваленные всяким хламом ещё от моих предшественников, и крохотный стол у окна. Скинув кроссовки, я вытянулся на разогретой солнцем кровати, довольствуясь свободным временем перед близящимся собранием, когда в дверь без стука вошли. — Эй, — окликнули меня, и, резко облокотившись, я увидел в проёме двери Кацуки. — Шпана, тебя стучаться не учили? — поинтересовался я. — Мне нужно зарядить телефон, — проигнорировав мои слова, продолжил своё Кацуки. Я присел на кровати, опустив вниз ноги, и поправил задравшуюся футболку. — В твоей комнате есть розетки. — Две, — подтвердил Кацуки, — а нас четверо. — И у всех четверых разом разрядились телефоны? Кацуки помолчал, потом выдал: — Так ты дашь зарядить телефон или нет? — С каких пор мы на "ты"? — удивился я. Кацуки зашуршал у себя в кармане. — Вот моё зарядное, — он вытянул вперёд руку с черным проводом, я, не вдумываясь, подхватил его. — И телефон, — он вынул с другого кармана побитый исцарапанный телефон и тоже протянул мне, вкладывая в ладонь. — Я зайду позже, — сказал, и, даже не удосужившись прикрыть дверь, ушёл. Какое-то время я просто слушал его удаляющиеся шаги. Потом всё же прикрыл дверь. Скоро нужно было уже выходить на улицу. Когда я вышел, Руми уже собирала всех вокруг себя, пересчитывая головы. Последними присоединились ко всем четверо из дальней комнаты, — и все без настроения. Мы отвели детей на поляну чуть в стороне от здания. Руми притащила со склада мячи и, прокручивая на пальце один из них, приказала всем образовать круг. Она прижала мяч к груди, и, громко выкрикнув "Руми, но можете звать меня Мируко", с силой отбросила его прямиком в лицо перепуганному кудрявому парню. За секунду до попадания, тот всё же успел принять мяч и тоже представился "Изуку, но... — он быстро глянул на Кацуки, — вы можете звать меня Дэку". Я наблюдал за тем, как мяч перелетал со стороны в стороны внутри круга, пока все проговаривали свои имена. Некоторые уже успели по несколько раз повторить, а к некоторым мяч ещё ни разу не попадал. Я поднял руку и мяч бросили мне. — Даби. Я прижал мяч к груди и прошёлся взглядом по лицам вдоль круга, но, выхватив среди всех скучающий взгляд алых глаз, нарочно отвёл глаза дальше и неряшливо отбросил мяч от себя. И он попал прямо в цель. Мяч аж заскрипел от того, как сильно его сжали. Ядовитый взгляд алых глаз сомкнулся на моём лице. — Кацуки, — сухо представился парень. — Каччан, бросай мне! — помахал ему разыгравшийся Дэку. — Обойдёшься, — негромко пробормотал Кацуки, и отбросил мяч напротив себя. Мяч ловко перехватил парень с прямыми чёрными волосами и стеснительной острозубой улыбкой. — Эйджиро, — представился он. — Но мне привычней, когда меня зовут Киришима. После ещё нескольких ознакомительных игр, большинство уже охотно общалось друг с другом, и по пути в столовую все шли небольшими компаниями, шумно обсуждая что-то между собой. Кацуки шёл один, образуя вокруг себя в средине отряда вакуум, который никто не хотел ненароком нарушить. В столовой ситуация не изменилась: дети быстро нагребли себе еды и облюбовали столики рядом с Руми, позади оставалось только два пустующих стола, за один из них присел со своим подносом Кацуки. Не хотелось бы вмешиваться. Может, ещё немного за ним понаблюдать? Вот, кто-то идёт в его сторону... — Привет, могу я присесть? — возле стола Кацуки остановился острозубый парень. — Я — Киришима, если помнишь. Кацуки посмотрел на него исподлобья, потом кинул ему: — Валяй. Неторопливо они разговорились, — я не слышал, о чём, да и это было неважно. Главное, маленькая колючка не будет бродить до конца смены одна. После ужина мы отвели всех обратно в корпус и огласили свободное время до вечера. Никто не спешил разбегаться по комнатам, большинство осталось в холле. Некоторые особенно настойчивые выпросили у Руми раскладные теннисные столы и сейчас вовсю состязались. Остальные распределились по холлу, на мягких диванах и креслах, кто-то читал, кто-то общался, кто-то играл в телефонах в игры. Кацуки же снова пришёл ко мне. — Держи, — сказал я, протягивая ему его телефон и зарядное. — Зарядился? — уточнил Кацуки. Я только кивнул, ожидая, когда он уйдёт. Кацуки стоял, осматривая мою комнату, потом спросил: — На улицу можно? — Нет, — отказал я. — Без сопровождения одного из вожатых нельзя. Кацуки скривился. — Зануда. Я не стал предлагать ему присоединиться к остальным, — очевидно, он того не хотел. Но и развлекать его я тоже не собирался. Дождался, пока он покинул мою комнату, вынул плеер с большими наушниками и откинулся на кровати. Позже вечером ко мне постучалась Руми. — Что, лентяй, будешь здесь? — больше уточнила, чем спросила она. — Мы уже выдвигаемся. — Здесь, — кинул я, и, громко хлопнув дверью, она удалилась. В первый день смены всегда была приветственная вечеринка, — откровенные разговоры возле костра, обмен мыслями и ожиданиями, весёлые истории, грустные истории, странные истории. Для этого всего достаточно было и Руми. Мне же всё больше и больше хотелось выкраивать время, чтобы побыть самому с собой. Я уставал от шума, от постоянного общения и взаимодействия с другими людьми. Не моё, это — лагерь, дети. Я приехал просто зависнуть у моря. Я отложил наушники с плеером, подхватил со стола свою большую чёрную кружку и вышел в приятно пустой непривычно тихий коридор. Кроме холла и коридоров нигде в комнатах не горел свет. Я прошёл в холл и поставил кипятиться чайник, когда заметил краем глаза мелькнувший в темноте комнат экран телефона. Я прошёл мимо дальних комнат, заглядывая в каждую, пока не обнаружил лежащего в темноте на кровати Кацуки. — Эй, — обратил я на себя внимание, — ты что здесь делаешь? В темноте послышалось шевеление, — Кацуки перевернулся с живота на спину, загадочно блестя оттуда глазами. — А ты? — спросил он. — Ты должен быть с остальными на улице, — сказал я. — К тому же, ты сам просился. — Тогда просился, сейчас — не хочу. Я вздохнул. Затем сказал: — Пойдём. — Куда? — тут же спросил Кацуки. — Нечего сидеть здесь одному, побудешь со мной. Кацуки всё же выбрался из темноты. Надел шлёпки и последовал за мной в холл. Пока я заваривал себе чай, он стоял с руками в карманах широких домашних штанов, глядя, как я это делаю. Я отнёс чай на столик перед диваном и подошёл к квадратному старому телевизору, присаживаясь перед ним на корточки. Кацуки плюхнулся позади меня на диван. — Что будем смотреть? — поинтересовался он. — Боевик, мелодраму или взрослые фильмы, что валяются у тебя под кроватью? — А что ты хочешь? — перебирая пальцами стоящие в стеллаже диски, уточнил я. — Последнее. Я обернулся на него. Кацуки сидел с вызывающей довольной ухмылкой, словно гордясь тем, что сейчас предложил. — Хорошо, — согласно кивнул я и, вытащив один из дисков, вставил его в проигрыватель телевизора. Когда я вернулся обратно и, присев на диван, взял свой чай, я ощущал, как с долей сомнения по мне проскальзывали один за одним взгляды Кацуки, и про себя с этого посмеивался. Кацуки взял в руки коробку диска, читая вслух название: "Непристойное предложение". Немного погодя, фильм начался. Кацуки напряженно всматривался буквально первых пол часа, потом выдал: — Ты — скучный. — Ты правда думал, что я включу при тебе взрослые фильмы? — переспросил я. — Маму с папой об этом проси, а не меня. — Тц, — цыкнул Кацуки и, сложив руки на груди, всё же остался смотреть дальше. Остаток фильма мы провели в тишине. Кацуки изредка на меня поглядывал, но не слова не говорил. Когда фильм закончился, мы всё ещё молча сидели какое-то время. Вдруг Кацуки повернулся ко мне, вперив в меня свой взгляд. Я вопросительно выгнул бровь. Кацуки переставил руку ближе к моему бедру, чуть наклонившись корпусом, так и не сводя с моего лица глаз. Будто чего-то выжидал, или собирался что-нибудь сделать. Но мне не представилось случая это узнать, — скоро вернулись с улицы остальные, по коридору доносились сюда голоса. Кацуки поднялся с дивана и, не попрощавшись, зашаркал шлёпками в свою комнату.

***

Впервые за долгое время мне не спалось. В этот день было как-то особенно жарко и душно в моей маленькой комнате. В голове проносились сотни различных мыслей, бессвязных отрывков разговоров, которые теперь уже не могу вспомнить, а перед глазами мелькало одно и то же мальчишеское лицо. Припухшие обкусанные губы. Острый высокомерно вздёрнутый нос. Неотрывно смотрящие на меня вишнёвые глаза. Наваждение не сходило вплоть до того, как мы вышли на улицу. Сонная толпа брела на протоптанную поляну вслед за всегда слишком энергичной с утра Руми. Я зевнул, прикрывая ладонью рот, и потрусил головой, пытаясь стряхнуть с себя остатки дрёмы, но мой взгляд вновь натолкнулся на взлохмаченную светлую макушку чуть впереди, и с того момента это было всё, о чём я мог думать. Расставив всех по местам, Руми остановилась в центре и стала громко вести зарядку. Я встал чуть в стороне от неё, бездумно и вяло повторяя за ней, только бы она не цеплялась, пусть на меня никто из отряда и не смотрел. Зато я смотрел, — как задиралась от наклонов выше поясницы футболка и как она обнажала упругий живот почти до груди во время бёрпи, как при отжиманиях с хлопками были напряжены руки, и как раскраснелось лицо, по вискам стекали капельки пота, а от тяжёлого шумного дыхания был приоткрыт рот. — Двадцать кругов вокруг корпуса, — выкрикнула под конец Руми. — Кто не сделает, останется без завтрака! И, кряхтя, ноя, еле перебирая ноги, дети побежали по дороге вокруг широкого здания. После завтрака, мы отправились на пляж. Это была спрятанная за густыми зарослями, длинная белоснежная коса, повсюду, кроме расчищенного участка в центре, усыпанная валунами. Руми торчала в воде с детьми, я же, укрывшись в холодке под зонтом, следил за теми, кто был на суше. Заприметив стоявшего неподалёку под солнцем всё ещё одетого в чёрные футболку и шорты Кацуки, я обратился к нему: — Зажаришься. Иди, хоть окунись. — Мне и здесь хорошо, — сложив на груди руки, отказал Кацуки, глядя вдаль на купающихся и играющих в воде детей. Я помолчал, затем, словно невзначай, обронил: — Небось, выбился из сил после зарядки. И Кацуки тут же сбросил с себя на песок футболку, стянул шорты и крупным шагом направился к морю. Я лишь посмеялся, проводив его взглядом, и погрузился назад в свою мангу. Через какое-то время я снова взглянул на детей в море и Руми. Всё вроде в порядке, только что-то меня смутило, и я присмотрелся внимательнее, пока не понял, что потерял кое-кого из виду. Я резко отложил свой том дальше на покрывале и выбрался из под зонта. Подошёл ближе к морю, сосчитал взглядом головы в воде и огляделся. — Что-то случилось, Даби? — заметила меня Руми. — Выглядишь обеспокоено. — А, нет, ничего, — сказал я, и пошёл дальше вдоль пляжа. Напряжение нарастало по мере того, как я продвигался. Неужели Кацуки не умел плавать? А я погнал его в воду, хоть он не хотел. Чёрт, лишь бы это оказалось не так. Уткнувшись в огромный валун на конце косы, я остановился, закусывая губу и снова оглядываясь. И вдруг услышал откуда-то тихий то ли смешок, то ли всхлип. Я обошёл валун и увидел сидящего на песке Кацуки. — Неудачное место для шуток, — сказал я, подходя к нему со спины. — Пойдём обратно. — Не могу, — сказал Кацуки, и указал на свою ногу. Обойдя его со стороны, я присел и увидел распухшее место под пальцами. Я аккуратно притронулся рядом, и Кацуки зашипел. — Чего сразу не позвал на помощь? — спросил я. — Это всего лишь морской ёж, — фыркнул Кацуки. — Но ты сильно накололся, — прокомментировал я, рассматривая ближе его стопу. — Давай, — я приподнял его под коленями, — обхвати мою шею. — Ни за что! Отвали! — стал брыкаться прямо у меня в руках Кацуки. Я прихватил его сильнее и поднялся с колен. — Поставь меня немедленно! Я пронёс его по песку через пол пляжа и, по правде, немного устал. Уложил его к себе под зонт, стянул и отбросил с себя мокрую от пота футболку и, найдя некое подобие аптечки, что было у нас с собой, принялся обрабатывать место укола. Я вытащил пинцетом остатки иглы, — Кацуки мужественно держался, пока я неумело там ковырялся. Выпил с бутылки нагревшейся чуть не до кипятка воды и прилёг с ним рядом, слушая, как на каком-то расстоянии от нас играли с волейбольным мячом. — Хочешь что-то спросить? — поинтересовался я, заметив на себе короткие взгляды Кацуки. — Ты и Руми... уже спали вместе? — Пкх, — чуть не подавился я собственной слюной. — Что за вопросы? Ещё мелковат для такого. — Так и думал, — пробормотал себе Кацуки. — У неё есть парень, да и не в моём она вкусе, — зачем-то ответил я. — Дурацкие у тебя вкусы, — фыркнул Кацуки. — И с чего такие выводы? — Есть с чего. Только на парней и пялишься. Я посмеялся. Спросил: — Разве это так плохо? — Тебе когда-нибудь парень делал минет? От неожиданности я прикусил язык. — Кацуки, тебе не кажется, что это уже слишком? — Ты бы хотел? — продолжал своё Кацуки. Но я в такие игры не играю. Я спросил: — А ты? — Да, — тут же чётко ответил Кацуки, и что-то внутри меня кувыркнулось. Я не знал, что дальше сказать. Это меня обескуражило. Подросток, с такой уверенностью и без стеснения говорящий о минете, о своих желаниях. Я больше не понимал, чего ещё от него ожидать. Мы так и не проронили ни слова до самого отхода с пляжа. Я чувствовал себя стеснённым. Чёрт, — я?! Да как такое могло случиться?! Кацуки же вёл себя, как ни в чём не бывало. После ужина, парни играли в футбол на стадионе вместе с другими отрядами. Я прохлаждался в полупустом остывшем за день здании, в комнате, когда в мою дверь резко ворвались. Конечно же, это был Кацуки. От него веяло влагой и потом, жаром, его щёки горели красным. Он тяжело дышал. Он оставил свой телефон заряжаться и, кинув мне своё "вечером зайду", так же быстро вышел из комнаты. Спустя пару часов все, кто был на улице, вернулись и разбрелись по комнатам. Через мою комнату пролегала дорога к душевым, и я, заблаговременно выйдя оттуда, наблюдал, как в коридоре выстраивалась очередь на купание. Все выпачканные в траве и в грязи, в грязной пропотевшей одежде с полотенцами и ванными принадлежностями. Заметив среди всех такого же чумазого Кацуки, я улыбнулся, и присоединился к девочкам в игре в настольный теннис. Уже во время отбоя ко мне постучался Кацуки. — Телефон ещё не заряжен, — открыв ему дверь, опередил его я. — Но если тебе нужно, можешь забрать. — Я подожду, — сказал Кацуки, и протиснулся через меня внутрь комнаты. Он сел у меня на кровати, проверяя, должно быть, правдивость моих слов, дотягиваясь до телефона. — Может, пойдёшь спать, а? — предложил я. — Он побудет у меня до утра, завтра зайдёшь заберёшь. — Сказал же: подожду, — повторил Кацуки. — Ну, жди, — пожал я плечами, и выключил свет. Разувшись, я заполз мимо Кацуки на кровать. — Не против, если я останусь у тебя? — сквозь темноту спросил Кацуки. Я помолчал какое-то время, укладываясь на кровати, потом сказал: — Против. Иди к себе. — Почему? — Почему ты хочешь остаться? — Потому, что... ты тоже этого хочешь. — Я хочу, чтоб ты пошёл к себе. — Я останусь. Я вздохнул. Затем сполз с кровати и, прихватив Кацуки за ворот футболки, потащил его к двери. — Пусти! Убери свои руки! — вырывался Кацуки. — Не ори и выметайся отсюда, — сказал я, и, выставив его за дверь, закрыл её перед его носом. — Ублюдок, — послышалось за дверью. Он просто ребёнок. Зачем-то приставший ко мне, задающий дурацкие вопросы, ребёнок. И я должен относиться к нему соответсвенно. Следующих несколько дней мы с ним практически не контактировали. Я превратился для него в обычного вожатого, и всё своё время он проводил с одногодками. Осознав это, я выдохнул с облегчением. Пусть я всё ещё выделял его среди остальных, я реже о нём думал, и мне было спокойно. На пятый день мы отрядом отправлялись в поход. Все собрались на улице возле леса, готовые выдвигаться. — Стоп! — сказала Руми. — Одного не хватает. — Кого нет? — спросил я, осматривая макушки, затем сам же ответил: — Кацуки. — Тогда мы пошли, — оповестила Руми. — Найдёшь его, догоняй. Я кивнул, и направился в обратную сторону. Я решил для начала проверить комнаты, и оказался прав. Кацуки быстро нашёлся у себя. — И почему ты здесь? — поинтересовался я, проходя к нему в комнату. — Остальные уже ушли, так что давай, собирайся, мы их догоним. — Я не пойду, — сказал Кацуки, и, опережая вопрос, объяснил: — Не хочу. — И что мне с тобой делать? — наклонил набок голову я, спрашивая больше себя, чем Кацуки. — У меня были... — Кацуки вдруг подошёл ближе, почти сталкиваясь со мной. — ... планы на это время. Он толкнул меня на кровать позади, и я, честно, поддался, решив узнать, что он дальше сделает. Кацуки опустился коленями на кровать по обе стороны от моих бёдер. Подполз ближе и сел мне на пах, заглядывая в глаза. — Ты знаешь, что ты уродливый? — вдруг сообщил он. Я молчал. — Ты никому не нравишься, — продолжал Кацуки. — Весь отряд тебя ненавидит. — Тебя тоже, — осведомил его я, и он рассмеялся. — Да, меня тоже, — согласился Кацуки. — Значит, у нас много общего. Он улыбнулся, затем дотронулся до моей щеки ниже линии скул. Рубцовая светлая ткань давно утратила чувствительность, но прикосновения к ней всё ещё были неприятны. — Кто это с тобой сделал? — Я сам, — ответил я. — Был... трудным подростком. — Сейчас ты — трудный взрослый, — сказал Кацуки. — Пожалуй, — согласился я. — Я тебе нравлюсь? Вопрос ввёл меня в ступор. — Ты — ребёнок. Как ты можешь мне..? — Отвечай! — перебил меня Кацуки. — Я нравлюсь тебе? Я молчал, вглядываясь в его лицо. Его въедливый упрямый взгляд не предвещал ничего хорошего. Кацуки заёрзал на мне, подсаживаясь ещё ближе, и наклонился к моим губам. И застыл, будто пытаясь понять реакцию. Я попробовал что-то сказать, когда он вдруг прислонился к моим губам своими — несуразно и быстро, — и тут же отклонился назад. — Нравится? — спросил он, глядя на меня. — Ты не умеешь целоваться, — зачем-то сказал я очевидное. — Научи, — требовательно приказал Кацуки. — Слушай, — начал было я, когда он вновь перебил меня поцелуем. На этот раз более долгим и влажным со вкусом съеденных накануне карамельных конфет. Затем он отклонился и соскочил с меня на пол, говоря: — Пойдём? Ты ведь меня нашёл. Мы быстро нагнали ушедший вперёд отряд. Кацуки не хотел петь песни и кричать кричалки, но послушно шёл вместе со всеми, не обращая больше на меня внимания. Мне пришла в голову идея вести дневник.

***

Дневник наблюдений за Кацуки. День первый (Шестой день смены). Он пробрался ко мне в комнату, пока я спал. От него пахло мылом и мужским антиперспирантом. Я проснулся от этого запаха, от движений на моей кровати и, в том числе, прямо на мне. Открыв глаза, я увидел перед собой нависшее сверху лицо Кацуки. Кацуки дождался, пока я облокочусь на кровати, чтобы нагнуться и поцеловать меня в губы. Я никак не отреагировал, просто позволил ему это сделать. Скоро он покинул мою комнату, и день продолжился, как обычно. Когда мы были на пляже, Кацуки подошёл ко мне, говоря, что у него разболелся живот. Мы пошли в медпункт, но там никого не оказалось. Я хотел пойти поискать медсестру, но Кацуки остановил меня, усадил на кушетку и снова полез ко мне целоваться. Могу сказать, что у него получалось всё лучше, хоть я и не отвечал. Дневник наблюдений за Кацуки. День второй (Седьмой день смены). Это было свободное время после обеда. Из-за жары, мы ушли с пляжа, и теперь проводили досуг перед телевизором в прохладе помещения. Кацуки словил на себе мой взгляд и, будто нарочно, достал с кармана конфету и положил её себе на язык. Пока он рассасывал её, перекатывая во рту, я видел конфету, упирающуюся то в одну, то в другую его щеку, и эти зрелище почему-то меня не только смущало, но и немного... будоражило? Я чувствовал себя дураком, представляя это снова и снова, закрывшись в душе. Я знал, что он придёт ко мне вечером. Его губы были холодными, очень мокрыми, словно он только что нахлебался с бутылки холодной воды. Он целовал меня долго, минут пять. У него действительно получалось лучше, плавнее. Он засосал мою губу, и я чуть не сорвался, чтобы не повалить его на кровать, отвечая на поцелуи. Когда он ушёл, я ещё какое-то время был возбуждён. Мне пришлось справляться с этим, иначе я не мог уснуть. Дневник наблюдений за Кацуки. День третий (Восьмой день смены). Я ответил. Мы зашли в магазин, и, пока остальные пошли вперёд, я, умирая от жары, присел на лавочку в теньке. Кацуки подошёл ко мне, став напротив. Раскрыл своё мороженное и широко его облизнул. Затем он предложил мороженное мне, я кивнул "нет", и он наклонился и долго поцеловал меня, придерживая за щеку. Его холодный язык едва скользнул по моим губам и я чуть приоткрыл губы, чтобы захватить больше холода, и тем самым ответил. Пока парни играли в футбол, Кацуки был у меня в комнате. Он лежал на кровати, читая мою старую мангу. Я сидел, уперевшись в стену спиной, перебросив через него ноги, и читал свежий том. Дочитав, он отложил на кровати том, и перевернувшись подполз ближе. Вытащил у меня из рук мангу, и склонился ко мне, но застыл, не целуя. Просто глядел на меня, будто чего-то ждал. Я знал, чего он ждал. Я спросил: "передумал учиться?". Он подумал, сказал: "нет". И толкнулся вперёд, натыкаясь на мои губы. Я прихватил его губы своими. Протолкнул ему в рот язык, и он немного отшатнулся, но, скоро поняв, что это такое, стал неумело играть с моим языком своим. Я обнял его за талию и притянул ближе к себе. Немного вздрогнув, он поддался. Я сжимал его пальцами всё сильнее. Его дыхание дрожало, и скоро он сказал: "мне уже пора". Затем слез с меня и вышел из комнаты. Я до сих пор думаю, — это его напугала моя неожиданная взаимность или я был слишком напорист? А может быть, он почувствовал, что я был возбуждён. Я не удивлюсь, если он больше не придёт. Дневник наблюдений за Кацуки. День пятый (Десятый день смены). И, действительно, — потребовалось несколько дней, чтобы Кацуки пришёл в себя, и стал снова меня замечать. По правде, я успел соскучиться по его неуклюжим поцелуям. И когда он снова пришёл ко мне вечером после душа, я отвечал ему очень вяло, не прикасался к нему, чтобы не спугнуть, чтобы это тянулось, как можно дольше. А он обнял меня за плечи и прижался грудью к моей груди, и хрипло прошептал мне в губы: "обними меня". Я гладил его поясницу, спину, бёдра, сжимая и разжимая упругую кожу через шорты ладонями, несильно подталкивая его на себя, усаживая плотнее себе на пах. И, ох, боже, — он начал тихонько стонать, наверное, и сам того не замечая. И эти тихие стоны плавно, но верно сводили меня с ума. Вдруг Кацуки отстранился. Он также сидел на моём паху и смотрел на меня, а потом подцепил и потянул выше свою футболку. Он поднял её себе до подбородка и чуть закусил губу. Я рассматривал его красивую, уже кое-где загоревшую кожу, не понимая, чего он от меня ожидал. Или он просто хотел, чтобы я любовался? Я любовался. А он притянул меня к себе за шею, склоняя к своей груди, прихватывая меня за волосы. И я аккуратно поцеловал его грудь. Покрывал её мягкими мелкими поцелуями. Кацуки выгнулся в пояснице, подставляя грудь ещё выше. Он смотрел на меня сверху и тихо сопел через нос. Я прихватил губами его сосок. Лизнул его языком, и Кацуки вздрогнул. Его грудь высоко вздымалась вверх и опускалась вниз. Я долго поцеловал его в плечо, чуть ниже края футболки, и отклонился. Футболка Кацуки спрыгнула, вновь закрывая тело. Я смотрел на его лицо, — на его розовые щеки и красные уши, на блестящие алые глаза и припухшие от поцелуев дрожащие губы. Слушал его судорожное дыхание. И он потянулся ко мне и обнял, пряча лицо за моей шеей. Чмокнул меня в щеку, затем слез с меня и ушёл. Ночью после отбоя я делал обход по комнатам. Повсюду слышалось тихое сопение, отрывки разговоров во сне и бормотание. Дойдя до дальней комнаты, я осмотрел её, и собирался уже было возвращаться к себе, как меня подозвал к себе Кацуки. Я подошёл к нему, говоря, чтобы он вёл себя тише, и он утянул меня к себе на кровать под покрывало. Я старался практически не шевелится, чтобы под нами не скрипела кровать. Лежал на нём сверху, пытаясь не давить на него своим весом, держась на локтях. Кацуки нашёл в темноте мою голову и склонил к себе за шею, втягивая в поцелуй. Мы целовались в тесноте и в жаре под покрывалом. Мне казалось, все сейчас слышали, что мы делали, но останавливаться и уходить мне не хотелось. Его маленькое тело подо мной изгибалось, ласкалось об меня. Он тёрся о моё бедро своим пахом, толкался в него, и я чувствовал через ткань, как его член наливался, но старался об этом не думать. И он вдруг схватил мою руку и опустил её вниз. Приспустил бельё и уложил на свой член, жарко дыша мне в ухо. Я легонько сжал его и из его горла вырвался тихий стон. О, господи, что я делал?! Дерьмовый с меня вожатый. Пока я, обхватив его член ладонью, двигал ею на себя, Кацуки разошёлся стонами, тихонько поскуливал, и мне пришлось поскорее заткнуть его рот ладонью. Он прикусывал мои пальцы, его стоны всё равно было слышно, и я решил покончить с этим быстрее, — отпустил его и спустился ниже, и направил рукой его член себе в рот. Боже, какой же он сладкий. Его смазка едва выделялась, но я отчётливо ощущал её вкус. Я двигался плавно, обильно смачивая его слюной. Он сбивчиво громко дышал, чуть подаваясь на меня тазом. И совсем скоро он кончил, — я понял это по тому, как он прекратил движения и коротко задрожал, хотя спермы ни капельки не было. Я мягко поцеловал его головку и поднялся выше, находя его губы. Он был, по-видимому, настолько ошеломлен, что не реагировал на поцелуи. Я выбрался из под одеяла и направился к себе в комнату. Дневник наблюдений за Кацуки. День шестой (Одиннадцатый день смены). Кацуки сидел на диване лицом перед маленьким вентилятором, что я обнаружил в одном из складов. Его и без того взъерошенные волосы лохматились ещё больше, задуваемые назад потоком ветра. Я смотрел на него, выпивая свой самодельный лимонад, когда он словил на себе мой взгляд, выдержал его, и вновь отвернулся. Должен ли был я испытывать угрызения совести из-за того, что сделал с двенадцатилетним ребёнком? Наверное, да. Но я не испытывал. У меня лишь было ощущение, что происходило то, что должно было. И пусть Кацуки избегал меня вот уже второй день, я откуда-то знал, что это не всё. Знал, что он придёт ко мне снова. Когда жара немного спала, мы все вышли на улицу поиграть в волейбол. — Нет, ну, против Руми у нас нет шансов, — осматривая сформировавшуюся вокруг неё команду, сказал я ребятам в своей. — Предлагаю сразу сдать игру и пойти в столовую. — Даби, уууу! — негодующе заныла на это моя команда, когда Кацуки вдруг перелез под сеткой на наше поле. — Ты, — командным тоном обратился к стоявшей правее от меня Яойорозу. — Играешь теперь там, — он указал пальцем ей через сетку на команду Руми. — Н-но... — промямлила Яойорозу. Кацуки гаркнул на неё опять, и та пошевелилась быстрее. — Чё стоим, кого ждём? — всё ещё собирая на себе удивленные взгляды отряда, вопрошал Кацуки, и, заняв позицию, крикнул: — Погнали! Пусть и с победой во второй партии, игру мы всё-таки проиграли. Пока Кацуки бесился, громко ругая команду, я подошёл и хлопнул его по плечу. — Молодец. Кацуки зарычал, резко скидывая с себя мою руку, и убежал. — Похоже, вы ладите, — подошла ко мне Руми. Я только пожал плечами. — Он даже перешёл в твою команду. После ужина мы распустили детей, и я направился в душ. Натянув поверх голого тела только синие шорты, я вытирал полотенцем волосы, пока передо мной не возник Кацуки. — В душ? — спросил я его. — Там ещё есть тёплая вода. — Я уже был, — сказал Кацуки. Мы молчали, играя в гляделки. Потом я обошёл его, направляясь в комнату. — Эй! — окликнул сзади Кацуки. — Я на "эй" не отзываюсь, — не оборачиваясь, ответил я. — Пофиг, — бросил Кацуки, и встал передо мной, блокируя выход. Привстал на носках и, оперевшись ладонью о мою грудь, потянулся выше к моему лицу. — Стой, — остановил его я, отходя чуть назад. — Не здесь. Кацуки опустил с моей груди руку, говоря: — Тогда пошли в комнату. И мы пошли ко мне в комнату. Кацуки закрыл за собой дверь и внимательно посмотрел на меня. — Что? — спросил я, просушивая остатки влаги с волос, и перевесил через стул полотенце. Он подошёл ко мне ближе и вдруг дёрнул вниз мои шорты. — Посто... — попытался я подтянуть их назад, — благо, на них была тугая резинка, и они всё ещё держались у меня на тазовых косточках. Но Кацуки опустился передо мной на колени. Его руки убрали мои, всё-таки стягивая ещё ниже шорты. Он притронулся пальцами к моему расслабленному члену, и спросил: — Ты не хочешь? — Малыш, это так не работает, — сказал я, глядя на него сверху. — А если я попробую так..? Он коснулся губами кожи прикрывающей головку. Попробовал поцеловать ствол, облизнул. Потом понял, что никакого воздействия это на меня не производит, и отстранился. — Почему? — спросил он, глядя мне в глаза. Я погладил его по волосам, и сказал: — Подымайся. Я подтянул выше шорты, взял со стола недочитанный томик манги и взобрался к себе на кровать. Кацуки стоял какое-то время, затем спросил: — Мне уйти? Я посмотрел на него, — на его заметно поникшее выражение на лице, — и сказал: — Иди ко мне. Дневник наблюдений за Кацуки. День седьмой (Двенадцатый день смены). Он остался у меня на ночь. Я гладил его по плечу. Его кожа... Гладкая, нежная. Как же она пахнет. О неё хочется тереться лицом и вдыхать, вдыхать... Пока не задохнёшься. Как сладкий яд. Его волосы щекотали мне лицо. Он прижался спиной к моей груди, вжался в неё, уменьшая тем самым и без того небольшое пространство кровати. А потом пожаловался: — Ты — жаркий. И отпихнул меня ногами, ложась на самом краю кровати. Утром его уже рядом не было. После завтрака мы отправились на пляж. Я, как обычно, прятался под зонтом, потому как ненавидел, когда мне пекло в голову, и читал мангу. Кацуки вертелся неподалёку, а после того, как засыпал по горло песком Каминари, и вовсе заполз ко мне на покрывало. Взял без спросу воды и, облокотившись, улёгся рядом. — Ты в этом году поступаешь? — неожиданно спросил он. — Куда? Я посмотрел на его прикрытые веки, потом ответил: — Я ещё не решил, — и добавил: — Главное, чтобы не в мед. — Из тебя бы вышел паршивый врач, — сказал Кацуки. — Согласен, — кивнул я. — Не люблю помогать людям. Я поймал взглядом Шото, — он подавал мяч и отбегал в сторону, заново принимая. И мне стало грустно, очень тоскливо. Дневник наблюдений за Кацуки. День девятый (Четырнадцатый день смены). Я понимал, что уже прошла половина смены, и ощущал, как неумолимо близился мой приговор. Злое проклятье нависло надо мной, как дамоклов меч. Верёвки затягивались на горле, мешая свободно дышать, наслаждаться тем, что сейчас ещё было. Как будто у меня есть выбор. Как будто... я всё ещё мог что-нибудь изменить. Я больше не хотел быть таким, как он. Кацуки был мне отрадой. Он приходил ко мне в комнату по несколько раз на дню. Он приходил ночью и, бесконечно жалуясь, что ему жарко, оставался у меня до утра. Я забывался в поцелуях, в объятиях с ним, печально осознавая, что и этого у меня скоро не будет. Он ложился на меня сверху, на грудь, и, болтая ногами, всматривался в лицо. Потом тыкал мне пальцем в пролегающую между бровей морщину и целовал в нос. И мне легчало, правда, легчало. Дневник наблюдений за Кацуки. День десятый (Пятнадцатый день смены). Меня разбудило странное ощущение. Покрывало запуталось где-то в ногах. На бёдрах я ощущал тяжесть чужого тела, а пахом... чувствовал жаркое дыхание. — Что ты..? — я открыл глаза, и посмотрел вниз. — Эй, Кацу... Кацуки держал в обеих руках мой наполовину мягкий член и пытался поймать его ртом. Он взглянул на меня, и то, что я увидел, — решительность, с какой он это делал, — невольно заставило меня возбудиться. Он лежал на моих ногах и старательно смачивал мою головку, предварительно отодвинув губами кожу, и, хоть делал он это довольно нелепо, мой член налился, становясь больше у него во рту. И я позволил ему продолжать, раз ему так хотелось. Откинулся на подушку, подложив под голову руки, и наблюдал. Я заметил, как от того, что его челюсть уже устала, он морщил брови, но упорно продолжал дальше, пока-таки не остановился и не отстранился, присаживаясь на коленях. — Как мне... тебя довести? — спросил, глядя на меня Кацуки. — Ты хочешь меня довести? — зачем-то переспросил я. — Подрастёшь немного, и я тебе расскажу. Кацуки недовольно цыкнул, и поднялся с кровати, собирая свои разбросанные повсюду вещи. Я уложил член обратно в бельё, и вскочил за ним, провожая. Он остановился спиной ко мне у двери, и я подошёл ближе, обхватывая одной рукой его под живот, склонился к его щеке и мягко поцеловал в уголок губ. Дневник наблюдений за Кацуки. День двенадцатый (Семнадцатый день смены). Это становилось похожим на отношения. Я не знаю, был ли к такому готов, но это происходило. Я обнаружил в себе ловко скрывавшуюся все эти годы нежность. Я бесконечно его гладил, целовал в плечи, в шею, в уши. Тёрся о его открытую кожу лицом и вдыхал его запах. Мы подолгу сидели так, не говоря ни слова, — он спиной ко мне у меня между бёдер, и я обнимающий его под рёбра, опустивший на его ключицы подбородок. Иногда, когда он дольше обычного ко мне не заходил, я успевал соскучиться по нему настолько, что, как только он оказывался в моей комнате, я валил его на кровать, нависая сверху, и, зажимая в своих руках его руки, целовал, пока в лёгких не заканчивался воздух. Дневник наблюдений за Кацуки. День тринадцатый (Восемнадцатый день смены). Это не отношения, — это какое-то помешательство. Я не сводил с него взгляда, где бы мы ни были. Следил за тем, что он делал, с кем он разговаривал. Я присвоил его себе, и теперь, кто бы к нему не прикасался, меня это злило и раздражало, портило настроение. К примеру, сегодня после обеда я видел, как Кацуки сидел рядом с Шото на турниках. Они лишь разговаривали, но мне показалось, что Кацуки был с ним мил, — насколько может быть милым Кацуки, — и я не заметил, как от волнения обкусал губу. Потом Кацуки подошёл ко мне, — я сидел на расстоянии от них на лавке, — и спросил: "Ты ревновал?". Я покачал головой "нет". Он спросил: "Почему? Я думал, я тебе нравлюсь. " И я сказал ему: "Много думаешь". Он резко вскинул подбородок, развернулся и убежал к остальной части отряда. Я подумал: "Как это глупо", но этим вечером Кацуки ко мне не пришёл. Дневник наблюдений за Кацуки. День четырнадцатый (Девятнадцатый день смены). Он избегал меня вплоть до времени перед ужином. Я решил дать ему остыть, и посмотреть, как оно будет. В итоге, он залетел ко мне в комнату, остановился передо мной, и сказал: — Ты не воспринимаешь меня всерьёз. — Малыш, я понятия не имею, как мне тебя воспринимать, — честно ответил я. — Ты даже не говоришь мне, что я тебе нравлюсь, — скрестив руки на груди, возмущался Кацуки. — Ты мне нравишься, — сказал я. — Правда? — удивлению на его лице не было предела. — Правда, — чуть улыбнувшись, подтвердил я. — Даже больше, чем ты думаешь. Кацуки опустил вниз руки и подошёл ближе, становясь у меня между колен. — Мы сможем быть вместе? Я молчал, глядя на него. Затем притянул его рукой за голову, склоняя к себе, и поцеловал. "Я бы хотел. Детка, ради тебя — всё, что угодно." Дневник наблюдений за Кацуки. День пятнадцатый (Двадцатый день смены). Ночью мы лежали в обнимку и целовались в темноте. Я не помню, когда это прекратилось и прекращалось ли, но уснули мы практически в том же положении. Моя рука покоилась под футболкой на талии Кацуки, а щекой он лежал на моём плече, когда я понял, что уже практически время подъёма, и Кацуки срочно пора было возвращаться в свою комнату, пока остальные не заметили его отсутствие. Я разбудил его, — он был очень сонным, — и спровадил к себе. В целом, день прошёл, как и всегда: пляж, игры, ужин. А вечером мы собрались на поляне в лесу. Парни и я собирали для костра хворост, когда я услышал из центра поляны разговор: — Руми, Руми! — говорил кто-то из девочек. — А это правда, что Кацуки ночует у вожатого в комнате? — Тсс, — зашипела другая девочка. — Ты что, нельзя такое спрашивать! И послышался голос Руми: — Я... о таком не слышала. Когда мы вернулись, я долгое время ощущал на себе её стойкий взгляд, но она так ничего мне и не сказала. Мы шли в тишине и вернулись почти к отбою. Дневник наблюдений за Кацуки. День шестнадцатый (Двадцать первый день смены). Близился конец смены, и я ощущал в себе острую необходимость держать Кацуки, как можно ближе к себе. Я не мог осознать того, что должен буду его отпустить. Что он уедет и, кто знает, встретимся ли мы с ним ещё. Я был прилипчивым до ужаса, а Кацуки вроде как и не понимал, почему. После обеда отряд разделился: кто-то пошёл с Руми на пляж, кто-то остался со мной в прохладе здания. Кацуки проскользнул без моего ведома ко мне в комнату, и, когда я зашёл, он уже ждал меня там. Он лежал на спине и рассказывал мне что-то о своей школе, об учителях и одноклассниках, пока я, лёжа на боку, покрывал поцелуями его открытые ключицы и шею. И вдруг я услышал, как дверь отворилась. На пороге стояла застывшая от неожиданности Руми. — Руми? — позвал я её. Её брови подскакивали всё выше. — Руми... Стой. Она резко задрала голову и вылетела из комнаты.

***

Нет смысла вести дневник, когда тебя у меня забрали. Жаль лишь, что ты не увидишь фейерверк на этом пляже. Из-за меня. Приезжали твои родители, и мне стыдно было смотреть им в глаза. Был скандал. Меня громко отчитывали, называли уродом и извращенцем. Я всё это слушал, не говоря ничего в своё оправдание, — просто ждал, пока это закончится. А потом появился отец. Он сказал, что видеть меня больше в своём доме не хочет, и что ждёт, что я немедленно съеду. Ещё сказал, что заберёт мои документы из универа, и что ему наплевать, куда я теперь поступлю и поступлю ли вообще. Когда все разошлись, я улыбнулся. Это был лучший сценарий. Я и не знал, что это будет так просто. Я наконец-то чувствовал текущую по моим венам свободу. Сидел на пляже, бросая в воду камушки. Прощай, лето, мне тоже пора уезжать.

***

Всё ещё тёплое и солнечное начало октября. Жёлтые листья засыпали дороги. Я смотрел сквозь окно, как школьники буцали их ногами, чтобы те взмыли в воздух, и искал, искал среди них тебя. Я не знал, стоило ли мне жалеть о том, что случилось, или быть благодарным? Стоило ли помнить, прокручивать без конца воспоминания в голове, или не мучить себя, отпустить это и жить дальше? В универе было полно симпатичных парней, — пусть и не в моей группе, но всё же. А я засматривался на школьников, — на рынках, в торговых центрах, на спортивных площадках и непосредственно возле школ. На подработке ко мне в магазин часто захаживали молодые парни, — чтобы скупать на свои карманные всё, что им запрещали дома родители. Но никогда это не был ты. Может, стоило попросить тогда твой телефон? Ты так часто оставлял его у меня, а я даже не подсмотрел твой номер. Я ничего о тебе не запомнил. Не спросил даже в каком районе ты проживаешь или где любишь гулять. Придурок. Мне кажется, я теперь никогда тебя не найду. После пар мы вышли с парнями на улицу, разминая затёкшие плечи и решая, куда пойти пока было время перед подработкой, когда один из них кивнул мне на входные ворота, говоря: — Тот парень... на тебя смотрит. Я повернулся, и узнал, — твои лохматые пшеничные волосы, упрямый взгляд алых глаз и с недовольством скрещенные на груди руки. И я больше не слышал вокруг разговоров, не реагировал, когда меня звали. — Эй, Даби, ты куда так..? Я старался идти, — не бежать, — даже не знаю, как это выглядело со стороны. Я остановился перед тобой, тяжело дыша, боясь на секунду прикрыть глаза, — лишь бы ты не исчез, лишь бы и дальше стоял со мной рядом. Моё сердце стучало, как заведённое. И тогда я услышал негромко твоё: "привет".