Я на своих страданиях строю тобою Вселенную

Они просто трахались, это была их личная нужда и зависимость. Они не любили друг друга, им просто было удобно вместе. Они никогда не обещали ничего друг другу, но негласно оставались рядом... Двойной Чëрный - самые пылкие враги, самые сплоченные напарники, самые страстные любовники. Для них не существовало границ, морали, правил, не существовало ничего, кроме их самих. Для подавляющего большинства, оставалось восьмым чудом света то, что эта парочка, по сей день, верна Порту. С их силой, они могли легко уничтожить не только босса, но и всю организацию, весь город, кажется. Если спросить их самих? Чуя вспомнит какое-то давнее соглашение с Огаем, а Дазай лишь загадочно промолчит, словно сам не до конца осознавая причину или не желая еë признавать. - Ты спишь с кем-то, Чуя? - вопрос, который задавал Дазай периодически, как бы случайно и не всерьез. - Нет, — отвечал, всегда честно, парень. И хотелось соврать хоть раз, увидеть эмоции на угловатом лице... Но они напарники. Напарники не врут друг другу. Напарники не спят с другими. Чуя таких вопросов не задавал, для него всë прояснял уже один только интерес Дазая к его половой жизни. Он знал, какой ответ нужен шатену. Он знал, какой ответ получил бы сам. Ещë Накахара знал, что вместо этих слов "нормальные" люди обычно говорят другие. Но, после первого поцелуя с этим "отбросом в бинтах", он перестал считать себя нормальным. Нет, они говорили друг другу те самые слова, но языком действий: когда Чуя заматывал Осаму вены чистыми марлями, когда тот снова забирал из бара после очередной "дегустации" и стрелял в лоб тем, кто смел высказать желание лично "помочь" уже почти спящему на стойке мафиози... Когда Накахара кидался в пучину Порчи без оглядки, без страха и тени сомнения, а Дазай, каждый раз, вытаскивал из холодных объятий смерти и дарил свои, такие теплые и нужные для обоих. Чуя верит в Дазая слепо и безоговорочно, а Дазай в себя - нет. Он считает свою способность худшей, он ненавидит еë... Еë и себя, за то, что от этого зависит жизнь того, кто одним своим существованием вселяет в сердце чувство, которое не может никто другой. Осаму завидует Чуе, ведь тот не видит снов. Перегруженный мозг не заставляет его, даже ночью, видеть перед глазами, как увядает, по твоей вине, цветок чужой жизнь, такой нежный и ранимый. Иногда это... слишком больно и сложно, а ещë страшно, до такой степени, что хочется просто распасться на молекулы и слиться с тем, что именуют "Вселенная". Стать всем и ничем одновременно, чтобы иметь возможность обволакивать всю сущность того, кто стал для тебя всем миром. И тогда в руках появляется лезвие. Тонкие пластинки с тефлоновым покрытием, завернутые в бумажки и покрытые слоем клея. Это почти не больно и это не может убить. Именно так думает Дазай, оставляя ровные полосы на коже. Это почти не больно, ведь страх душит куда страшнее. Он не хочет убить себя, он хочет лишь отвлечься и забыться... До того момента, когда от запястий не оставляется живого места, а пальцы трясутся и набирают единственный номер, который парень знает наизусть. Сейчас плевать на всë, только бы голос не дрогнул, только бы не показать, как он слаб и то, что этот номер - действительно, единственный, который будут набирать руки, даже в предсмертном бреду. Чуя не будет кричать, не будет задавать вопросы - знает, что бесполезно. Он откроет дверь своим ключом (у обоих они есть, "на всякий случай, лишь для безопасности организации"), явившись с бутылкой какого-нибудь крепкого алкоголя, как ебучий свет в конце тоннеля, последний луч надежды. Пол бутылки, в итоге, уходит на обработку порезов, половина - на успокоение нервов. Чуя никогда не расскажет, что номер Осаму - единственный, на звонок с которого он ответит, даже будучи в аду, что его руки тоже трясутся каждый раз, когда он нажимает на зелёный кружок, ведь ночью шатен может позвонить только по одной причине. Чуя никогда не скажет, что он точно знает, что снилось бы ему в ночных кошмарах, ведь эта картина стоит, пугающе часто, перед глазами и без этой возможности. Они боятся одного и того же - не успеть. Хоть раз, проиграть где-то минуту, а вместе с ней - чужую жизнь, которая, настолько нужна, что уже стала своей. Это именно нужда, жажда, последняя воля умирающего: видеть рядом до боли знакомую фигуру, слышать голос, падать в объятия, знать, что чужое сердце бьётся, подобно часам, что отсчитывает мгновения до смерти. Их общей, ведь один не сможет без другого - это их проклятие и дар, то, что было, предначертано с самого их рождения, с самого начала существования Вселенной, которая, как иногда кажется, изначально, была создана ради их двоих... А может, они просто были единственными Вселенными друг для друга? Но, сейчас, это всë совершенно не важно, сейчас не существует границ, рамок и того, что называется "мир". Остались только тяжелое дыхание, тепло чужого тела и мокрые поцелуи по всему лицу, шее и запястьям, что до сих пор сочатся кровью, но уже не так, как прежде. Чуя не боится этой субстанции из плазмы и клеток, он не брезгует Осаму, не брезгует и его кровью. Он единственный, кто видел парня любым: и галантным главой исполнительного комитета в черном плаще, без единой складки, и валяющимся на кафельном полу, в собственном дерьме и рвоте. Чуе было плевать, насколько может быть омерзителен Осаму в глазах большинства, насколько он аморален. Было важно только то, что он с ним, что этот придурок набирает его номер каждый раз, что он не хочет отдавать себя в руки смерти, а выбирает хрупкие руки Накахары, дрожь в которых он пытается унять. *** Тело Дазая горячее, а по конечностям волнами растекается дрожь. Она исходит из сердца и достигает кончиков пальцев, которыми шатен пытается ухватиться за скользкую кафельную стену. Алые разводы медленно стекают вниз по белой плитке, подобно тому, как вода смывает с Осаму все мысли, вместе с, уже высохшей, кровью и грязью. Сейчас, правда, нет ничего. Время останавливается и создаётся впечатление, что оно не существовало: прошлое, будущее... Сейчас нет границ, и шатен чувствует, наконец, то, чего хотел добиться. Он тоже растворяется, распадается на молекулы, которые концентрируются около Накахары, словно он применил свою гравитационную способность. Не остаётся никаких чувств, кроме первобытного желания обладать и ещë более сильного - принадлежать кому-то. В этой принадлежности друг другу была их свобода. Касания Чуи жаркие на столько, что, кажется, могут оставить клеймо на дрожащем теле. Дазай и сам горит, пытаясь слиться с прохладой стены, уже полностью вжимаясь в неë. Голова идет кругом от алкоголя и потери крови, но боль в кистях отрезвляет и заставляет оставаться в реальности. Особенно, когда шатен почти вскрикивает от того, как грубо любовник впечатывает израненный конечности в гладкую поверхность кафеля. Вместо извинений, он теснее притирается сзади, неприятно обжигая кожу пряжкой ремня. Осаму что-то невнятно бубнит и заводит одну руку за спину. Тонкими дрожащими пальцами он пытается справиться с чужой шириной. - Тебе так не терпится, Дазай? Передумал подыхать? - рычит Чуя, снова припечатывая чужую конечность к стене. Обращение по фамилии сильно режет слух, точно, как и лезвия проходились по нежной коже, доставляя боль. Сейчас боли не было, лишь беспомощность и чувство опустошенности. Было желание полностью отдать себя в руки Накахары, что он и делает. - Чуя... Прости меня, Чуя. Я просто хотел... - договорить ему не дали, прерывая лепет поцелуем. Парню не нужны были слова и извинения, он и без них всë знал. Он понимал Осаму. Он принимал его всего, даже эту пугающую часть. - Просто заткнись уже, - шипит рыжий, переворачивая парня к себе лицом. На этот раз горячим дыханием он обжигает чужую шею, вдыхая этот абсолютно знакомый, родной аромат, с нотками крови и алкоголя. Чуя рычит и припадает к ней губами, как скиталец в пустыне, что добрался до единственного источника влаги.  Целует, сперва почти нежно, вылизывая кожу миллиметр за миллиметром, но потом срывается, отдаваясь чувствам. А их сейчас было чертовски много и все можно было отнести к греховным, порочным. Осаму мычит и старается прогнуться ещё глубже когда теряется в том, что делают с его телом. В том, что делает с ним Чуя. Он не может сосредоточиться хоть на чëм-то, когда одна из чужих рук охватывает его член, сжимая его, почти до боли, а вторая начинает растирать, судя по консистенции, какой-то гель или шампунь прямо по колечку сжатых мышц. Палец внутри ощущается неприятно, но не болезненно. Дазаю остаётся только стараться расслабиться, чтобы облегчить процесс. Чуя рычит в ухо шатена, собственный член уже почти болел. Не имея возможности прикоснуться к себе, из-за занятых рук, Накахара начал тереться о бедро партнера, заставляя того мычать в предвкушении. Оба напарника уже нестерпимо желают большего, Дазай почти хныкает, от осознания, что сейчас Чуя добавил только второй палец. А трахать напарника тот позволял себе только после третьего.  Остаётся только прикусывать губы и стараться не сорвать ногти, царапая плитку кафеля. Наконец, три пальца довольно туго, но вошли в парня, который настолько был измучен этой сладкой пыткой, что мог лишь трепетать мольбы о продолжении и подставлять ягодицы, самостоятельно насаживаясь на фаланги. И этого было мало. В другом случае, Чуя продолжил бы трахать его своими пальцами, пока тот не кончил бы только от их движения по гладким мягким стеночкам и бугорку простаты, который, самым наглым образом, мафиози поддевал ногтем... - Блядь, ты издеваешься, Чуя, - голос Дазая, хриплый и больше похожий на шепот, выводит Повелителя Гравитации из раздумий, и тот застает себя за тем, что вцепился в бедра напарника обеими ладонями, оставляя алые полосы от ногтей. Ох, как же он обожал эти алые, синие, местами фиолетовые следы по всему телу Дазая, которые оставались после их секса. Они значили только одно - принадлежность Чуе. И шатену нравилась эта маленькая игра - ходить по Мафии в этих метках, собирая на себе взгляды коллег, а потом врать Мори, придумывая подробности своего секса с "милой блондинкой из клуба". - Как ты выражаешься, сучка? - беспощадный шлепок приходится по нижней половине ягодиц, попадая по набухшим яйцам суицидника. - Повторишь это с моим членом во рту? - Нет-нет, Чуя, пожалуйста, вставь мне, - от удара его колени подгибаются и, если бы не чужие руки, то он оказался бы на полу, в ногах Арахабаки. - Я же знаю, что ты хочешь не меньше меня... И его слова находят подтверждение почти мгновенно, когда болезненно-твëрдый член рыжего одним рывком, до упора, оказывается в теплом нутре мафиози, заставляя того дрожать и, наверняка, кончить, если бы Чуя сразу же не сжал бы чужой член у основания. - Как же я тебя ненавижу, чëртов Осаму, - толчки порывистые, грубые и, кажется, достают до самой души суицидника. - Я заебался от того, что единственное, чего я хочу по утрам - это видеть твои блядские глаза и ухмылку на твоем лице, - шатен скулит, не имея возможности ни то, чтобы ответить что-то внятное, но даже понять до конца смысл фразы. Сейчас он может сосредоточиться только на том, как головка члена в нем осуществляет череду попаданий в простату. - Знаешь, блядь, почему? Потому что, только тогда я могу убедиться, что ты не сдох ночью где-то в канаве, - Чуя продолжает вколачиваться в чужое тело, не сдерживая желания собственнически вгрызться в основание шеи Осаму, такой беззащитной, без привычных бинтов. Вкус крови описать сложно, но Накахара не сомневается, что у Дазая она особенная. Это похоже на дорогое вино или шоколад: букет раскрывается постепенно, от соленого к сладковатому, оставляя терпкое послевкусие. Член внутри ощущается так глубоко, что Дазая колотит. Он готов кончить, но рука Чуи всë ещё сжимает его, не давая излиться. Это так странно, но уже привычно, после стольких раз - чувствовать Чую внутри себя. Это то, что может быть только между ними. Так близко и интимно. Так безопасно. Да, сейчас, в крови, слюнях, приторном аромате шампуня и пульсирующей болью в заднице, парень чувствует себя таким защищённым. Осаму мог постоять за себя физически, но он так нуждался в том, чтобы кто-то был с ним рядом. И Чуя был, сейчас и всегда. - Если ты и сдохнешь, сука, то только от оргазма на моëм члене, - рычание раздаётся в самое ухо шатена. И это ни просьба, ни пожелание. Это приказ, установка, контрактация факта. А потом, на секунду, Дазай, действительно, перестает существовать - Чуя перемещает руку с причинного места партнера, теперь сжимая еë шею. Это именно то, что так нужно сейчас - вжаться в партнера всем телом, пока перед глазами пляшет яркими вспышками сияние миллиардов звёзд миллиарда галактик. Осаму устал, у него болит всë тело и сейчас ему так хорошо. Он кончает, добавляя к красным разводам на стене белые подтёки семени. Всë его тело судорожно дрожит, сжимая напарника внутри себя так сильно, что тот снова рычит, низко и утробно, от чего Дазай начинает задыхаться. А может, и от руки на шее. Он чувствует, как Накахара в нем обмякает, а по внутренней стороне бедра начинает стекать белая вязкая жидкость. Руки, что держали всë это время, отпускают и Дазай не может вовремя поймать равновесие, всë же падая в чужие ноги. - Сволочь ты, Чуя, - заключает он, расслабленно садясь на холодный кафель, оперевшись спиной о стену. Рука в волосах заставляет зашипеть от того, насколько болезненно повелитель гравитации сжал отросшие патлы, заставляя посмотреть себе в лицо: - Приберись за собой, раз ещё не устал, - голос Чуи властный и твёрдый, когда он, резким движением, вжимает чужое лицо в стену, всë ещё заляпанную спермой. Дазай мог бы сейчас проявить сопротивление своему положению, но ему было слишком хорошо, а плитка была такая гладкая и прохладная... Осаму припадает к ней губами, целует почти нежно, так, как он целует иногда Чую. Кафель холодный и мокрый, шатен чуть приоткрывает рот, проводя по нему языком. В голове у него, всë ещё, каша из мыслей, каждая вторая из которых содержит в себе образ рыжего, а остальное - чистое ощущение грязи и греха, в которое он втоптал себя. Вкус собственной крови и спермы - не лучше лакомство, но Дазаю плевать. Он не думает о том, что происходит сейчас или о том, как скорее бы это закончить. Он просто выполняет приказ Чуи. Накахара смотрит на эту картину и не понимает, что испытывает в этот момент. Годы назад он мечтал о таком Дазае - униженном, валяющемся у его ног. Сейчас - он чувствует лишь то, как щемит в груди. И это не жалость, Осаму всë ещё слишком самодостаточен для этого. Просто... Чуя видит, как рушится его мир в этом придурке, как сквозь пальцы ускользает что-то важное. И это так чертовски сильно хочется остановить. Это нужно остановить. Поцелуй выходит таким, словно оба парня пытались высосать весь кислород из лёгких друг друга. Чуя хмурится, чувствуя во рту горечь Дазая и почти пьянеет от этого. Шатен успевает этим воспользоваться, запуская свой язык ещё глубже в рот Накахары, вплетая дрожащие пальцы в запутавшиеся локоны рыжего шелка. В отместку обладатель этих самых волос снова нагло дергает Осаму за его шевелюру смотря прямо в карие глаза, цвета коньяка, который сейчас был в мафиози. - Я люблю тебя, Осаму, - раздаётся через десятки минут мягкий, едва слышный шепот, почти сразу заглушаемый нежными стаями бабочек - поцелуев в основание шеи, заставляющих снова теряться в чувствах. И это не первый раз, когда Дазаю признаются в любви, далеко не первый. Но это первый раз, когда он чувствует что-то в ответ. Этот давящий жар в груди. И сейчас он не скажет ничего в ответ, но Чуе это и не нужно, он знает всë без слов. Потому что они оба знают, что номер Чуи всегда будет единственным среди тех, которые будут набирать дрожащие руки в крови, пока парень будет сидеть среди лезвий или пистолетом в руке, верёвкой на шее... Пока, однажды, это не случится в последний раз, разбивая тот мир, что был построен каждым.