Как ходил добрый молодец мудрость искать

Жил-был на свете Данилушка дурачок. Собой красавец, а за что не возьмётся — всё у него смешно получается, не как у людей. Возьмет девицу белу под белы рученьки — рученьку поломает, пойдёт с румяным молодцем в поле силушкой потягаться — возвращается молодец румяней прежнего, только какой-то дёрганный. Старики перво-наперво хмыкали да охали, потом закручинились, потом потеребили бороды да отправили его к бабке Рамазанке, которая на окраине жила. Бабка та была не простая, а знахарка. Татарских кровей, коса черная, глаз зелёный, узкий. Увидала она Данилушку на пороге и аж присвистнула: — Не видать тебе, Данила, в наших краях покоя. По судьбе идти тебе за тридевять земель в тридевятое царство. — А зачем далеко так, бабушка? — огорчился Данила. Не шибко он любил ногами землю месить, лапти стёсывать. — Неужто я здесь не пригожусь? — У тебя, Данилушка, стать справная, силушка богатырская, дури тоже немеряно... а вот мудрости недобор. Чтоб добрать мудрость, надо поучиться хорошенечко, да таких учителей в наших краях нет. Так что собирайся, добрый молодец, в путь-дорогу. Черкану я тебе записочку, золовку мою в тридевятом царстве найдешь, она тебя если не сама возьмёт, так пристроит кому в подмастерья. Иди, милок, собирайся. На рассвете выступишь, в каку сторонку — я тебе платочком махну. Взял Данила записочку, сходил в терем батюшкин, набил котомку вещей разных, повесил на пояс нож булатный, обул сапоги красные, с братьями-сёстрами попрощался слёзно, отцу-матери в пояс поклонился и вернулся к знахарке. Рамазановна ему мешок на шею ать, клюку в руку дала, туесок ягод отсыпала и махнула платочком в закатную сторону: — Двигайся, Данилушка, да не сворачивай далеко с тропинки. Пошёл Данила, куда ему было сказано. Лесом-полем, полем-лесом, где поскоком, где ноги еле волочил. Погоды стояли справные, солнце жарило. Притомился Данилушка; ночь не спавши собирался, умаялся. Видит — поле, а в поле дуб красивый, раскидистый, и ручеек рядом протекает. Пополнил баклажку, раскатал тулуп из котомки — дай, думает, прилягу, подремлю, а как жар сойдёт — дальше двину. Только ляжет, очи сомкнул — слышит голос человеческий, сладкий, как мёд сотенный: — Бааатюшки святы и все первопрестольные апостолы, это что за создание небесное к нам пожаловало? Сон с Данилы как ветром сдуло, подскочил он тут же: как-никак, про разбойников он от коробейников много нехорошего слыхал. Продрал очи, по сторонам зыркает — никого. А голос всё заливается: — Божечки, он ещё и дёрганый. Ну и молодёжь пошла, в иные времена уже бы рюмками стучали да хлеб-соль преломляли... Данила поозирался, глядь — на дубу качели висят, да не простые, а на золотых цепях, а на качелях молодец раскачивается... Данила зенки протёр, на слабость зрения сетуя да на солнышко полуденное — молодец справный, крепко сбитый, невысокий, да вот только уши у него кошачьи. И хвост торчит. Красивый, полосатый. Данила робел недолго, ему с пьяных глаз и не такое видывалось. Вытянулся во весь рост немалый, перехватил под тулупом нож поудобнее и спрашивает: — Здоров будь, добрый молодец! Я Данила из Заболотенной, иду в Тридевятое царство. А ты тать какой или честный человек? И чего надо мной потешаешься? Молодец на качелях аж чихнул от радости: — Здравствуй, здравствуй, Данила. А я Галь... юн. Гамаюн я, во. — Это ж птица такая, — озадачился Данила. — Алконост там, Сирин, Гамаюн... — Ух ты, небезнадёжный, — молодец потёр ладони. — Прав ты, Данила, это была проверочка. Я Баюн, здесь заместо таможенной службы и рекламного агентства. Расскажу тебе о преимуществах и красотах предстоящего трипа. Ну и к привратнице пну, так и быть. Ты ж ведьму Марину ищешь, Земфирину золовку? Поглядел Данила в записочку (Баюн присвистнул уважительно — мол, грамотный, а куда ж ему, старостиному сыну, быть неграмотным), а там и впрямь написано "Въедъме Марьиночъке". — Её, да. — Ох и славно, Данилушка! Ну, слушай, на ус мотай или куда захочется. До Тридевятого царства ты уже дошёл, наводку тебе дали верную. Но как ты уже наверное понял, тут не только люди обитаются, разной нечисти тоже полно. Не делай такие глаза, хвост у меня настоящий, договорю — котом обернусь, мне человеческая форма в обычное время без надобности, только зад мозолить. Так вот, о чем это я... в общем, Данила, не суди по внешности, мы тут хорошо со всеми своими клыками да когтищами уживаемся, молодцами питаемся редко, а в основном рыбой, пирогами с яблоками да водочкой. Пирогов принёс? Ягод только? Ну, уже неплохо, испечешь пирог у Марины и отдашь лешему, чтоб он тебя не кругами водил, а прямой дорожкой сразу по назначению. Чтоб к Марине прийти, перешагни через этот ручей да топай через поле к опушке. Если на какую деваху наткнёшься — не окликай, тут полуденницы шастают, они в это время буйные, могут и кинуться... в общем, дойдёшь до Марины, отдашь записочку, в баньке попаришься, пирог сделаешь и ступай себе с миром куда она скажет. Я, конечно, догадываюсь, но так заранее не наспойлерю. Чего хлопаешь глазами осоловелыми? Данила слушал внимательно и на ус мотал, но не все слова сказанные понимал. Чудо чудное, диво дивное — вроде мужик, а вроде кот, пирог лешему, полуденницы... Впрочем, суть была поймана, а с мелочью он разберётся. Почесал макушку, потом шею, вспомнил про мешочек, понюхал: кошачьей травой пахнет. Снял мешочек с шеи, протянул Баюну: — Благодарю за напутствие, прими за услугу и в знак доброй дружбы. Заурчал Баюн ласково, спрыгнул с качелей на землю, сцапал мешочек, об Данилу потёрся личиком — ну, об плечо, куда достал. — Спасибо тебе, добрый молодец, за доброту и вежливость. Если приживёшься у нас — свисти, я тебя в воскресный день навещу. Похлопали друг друга по плечами, руки пожали, обнялись, разошлись. Данила через ручей перешагнул, обернулся — дуб в тумане, а вместо молодца сидит на ветке черный кот и мешочек нюхает, лапой задевает. "Чудеса какие" подумал Данила и зашагал себе дальше.

***

Солнце жарило, как кузница раскалённая, Данила взмок весь. Думал и рубаху стащить, но котомкой плечи бы натёрло. Шёл-шёл, видит — в поле чучело вытянулось. Подошёл поближе — ан нет, не чучело, добрый молодец. Волос светлый, стан тонкий, на голове венок пышный; стоит, на ветру раскачивается. — Эй, мил-человек! — на окрик молодец дёрнулся, поворачиваться стал медленно. — Ты чего стоишь, голову жаришь? Потерял чего? Даниле бы заподозрить недоброе, да только ему и самому головушку буйную напекло, соображал смутно, как сквозь кисель продирался. А у молодца серп наточенный, да глаза пустые, нечеловеческие. Качнулся молодец да поплыл над полем, как лебедушка по глади озера. Тут уж и Данилу пробрало, да не успел он отмереть, как молодец уже рядом высветился — только и успел Данилушка, что клюку под серп подставить. — Дзинь! — звякнуло жалобно, и раскидало их с молодцем в разные стороны. Данила первый на ноги вскочил — больно уж он берёг головушку свою буйную, да и подраться был мастак, не оглушило его. Молодец вставать не стал — сел, оперся руками о землю, посмотрел на Данилу заинтересованно: — Ты откуда будешь бойкий такой? — Я Данила из Заболотенной, иду судьбу искать к ведьме Марине, что на лесной опушке живёт. Кота Баюна друг, гость Тридевятого царства. — Ах, гость... свежая кость... ладно, гость, — глядел молодец, мягко скажем, скептически, но и Данила от него не отставал в подозрительности — вон, изо рта красное капает, а туеска с вареньем черничным как-то не видать поблизости. — Нравится мне клюка твоя железного дерева, пообещаешь отдать — провожу тебя до Марины, чтобы девочки не трогали. И сам не трону, разумеется. Взвесил Данила клюку в руках, задумался. Она ему очень пригодилась, но с лешим он, вроде, справиться по-доброму, пирогами сделку заключит? А Марина его вообще должна как родного принять, всё-таки от снохи ёйной есть у него весточка. Крутанул в руке, кивнул: — По рукам, братец полуденниц. Тебе как звать-то будет? Усмехнулся молодец, подтёр уголок рта кровоточащего: — Сашкой звать, Данила. Насчёт рук — не искушай судьбу, не протягивай... И пошли они дальше по полю плечом к плечу. Сашка оказался не словоохотливый, не то что Баюн, зато слушатель хороший: Данила ему успел и про Заболотенную рассказать, и про визит с батенькой в Златоглавую и первопрестольную, и про Рамазанку, и про сестриц-братьев, и про кручину своей нехватки мудрости, и про подвиги молодецкие. Сашка кивал да помалкивал, иногда серпом махал в сторону — Данила поглядывал и видел девиц, таких же, как Сашка, худосочных и светленьких, но, наученный горьким опытом, рта больше не раскрывал. Шли они шли, с кочки на кочку перепрыгивали, так и дошли к опушке, а на опушке — избушка на курьих ножках, и меж ножек у той избушки курицы шмыгают, червяков клюют. У Данилы дивиться сил уже не осталось — махнул он Сашке на прощанье, поклонился издалека уважительно, клюку погладил и кинул в белы рученьки; полуденник клюку подхватил, приделал серп на неё оперативненько да поплыл себе обратно к середине поля, ногами колосья не приминая... Повернулся Данила к избушке, посмотрел на курей задумчиво, поправил котомку, головушкой покумекал. Вспомнил слова заветные, во весь рост выпрямился: — Избушка-избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом! Развернулась избушка к лесу задом, к Даниле передом, потопталась, курей из-под ног распихивая, да присела на корточки, чтоб порожек был пониже к земле. Распахнулась дверь, хозяйка выглянула: — Здравствуй, Данила! Рада видеть в добром здравии. Я тебя уже пару часов дожидаюсь, мне все птички начирикали, что идёт к нам гость дорогой. Чего принёс, чего расскажешь славного? Данила оробел перво-наперво: совсем Марина была не старая, и не сухонькая, как Рамазанка, а обычная румяная баба, кровь с молоком, но потом в избу ввалился как внук родной к любимой бабушке, на скамейку плюхнулся, котомку скинул и начал свой путь по памяти пересказывать. Марина покивала, поохала, посетовала, что такой тощий, попросила себя называть "безо всякого пафосу, Марьюшка и Маринка тоже хорошо", он и послушался; завязалась у них беседа застольная, Маринка и настоечку выставила, и пирожков с курятиной. Пообедали, Данилу начало в сон клонить. Марина это заприметила, засуетилась пуще прежнего: — Рано, милый мой, тебе ещё по хозяйству похлопотать надо. Записку дай, я дополню, но таперича уж до самого нужного терема не разворачивай, и туесок сюда ставь, будем начинку делать. Иди дров наруби, воды натаскай... Данила глаза продрал — верно всё, уж под дубом выспался, а солнце к закату клонится, нечего рассиживать. Вышел во двор, из колодезя воды натаскал, топором помахал, дров поленницу сложил и за печку ещё накидал, потом козлы починил расшатанные, вернулся в горницу, а там уже и тесто поднимается — помог вымесить, и очаг зажечь, и ягод накидать с мёдом, и баньку растопить. Марина на него не нарадовалась, уже и от печки отодвигала, мол, молодец, работничек, сполоснись иди да попарься. Данила это дело шибко любил, его дважды уговаривать не пришлось — ушел париться. Да только пока в парилке сидел да колодезной водой потом обливался, по другой причине тоже запарился, закручинился. И, в сердце тревогу тая, к Марине вернулся в горницу: — Хорошо у тебя, хозяюшка, да только мне дальше держать путь надо — а куда, мне и неведомо... — Ох, Данилушка, и впрямь, не рассказала я. Иди, возьми в сенях одежды новые, к твоим сапогам надо что поприличнее, и возвращайся к чаю — расскажу. Данила сходил в сени, переоделся в рубаху красную, штаны черные ткани неведомой, надел сапоги свои, нож булатный на пояс повесил и вернулся. Пирог жаром на столе так и пыхал, а Маринка травки заваривала и шептала что-то над кружкою. Обернулась к нему, улыбнулась невесело: — Ты, Данила, славный молодец, ты бы и мне пригодился, но правы мы с Рамазанкою — не ведьмачьим делом тебе заниматься надо, а самым что ни на есть колдунским. Только так сможешь со своей силой сладить. В наших краях один колдун живёт, слава у него чернокнижная, да и репутация сомнительная... — Марина с лица спала, выдохнула. — Говорят, что он учеников в котле варит и ест, царевен крадёт, непотребства с ними творит разные, но ты знай — это всё враки. Неподтверждённая информация. Я его семь лет знаю, и он мне только хорошее делал — мышами летучими сушеными делился, грибы красивые присылал, самоцветы разные, записки воронами на купалу и другие важные празднования, даже в церкви его видела, с батюшкой беседовал. С ним в наших краях поспокойнее стало, даже волкодлаки не разбойничают особо, вожак их грамоте обучаться начал... — тут Марина хихикнула по-девичьи. — На луну теперь воет не абы что, а трехстраничную жалобу на государя и его опричников! Данила опять нить рассказа терял время от времени, усвоил главное: колдун этот их — зануда и, быть может, даже и педант. Страшно, очень страшно. — Так что, Данилушка, — наставляла его Марина. — Ты наветам не верь, бдителен будь не сверх меры, а по-обычному, и на всё своими глазами смотри. Быть может, ты ему не подойдёшь по способностям, или он тебе слишком строгим покажется — тогда сам думай, сколько ты у него вытерпишь. Но чует моё сердечко — сойдётесь и сработаетесь. Будет Кощею отрада... Тут Данила с лица спал немного, сглотнул судорожно. Сколько бы Марина не расписывала, а о Кощее и в Заболотенной молва ходила. Как-никак, главный чернокнижник, столько же только Соловья-разбойника и Тугарина Змея хаяли. Но, покумекал Данила головушкой, эти злодеи были своими подвигами злобными всему народу известны, а про Кощея, в целом, просто сквозь зубы сцеживали, что шибко умный и на глаз недобрый. Сдюжит как-нибудь. Обхитрить не обхитрит, но если что — заломает. Главное совсем дурачком прикинуться, чтобы злодей угрозы не почуял. Встал Данила из-за стола, поклонился хозяйке: — Спасибо, Марьюшка, за кров, за баньку, за слово доброе и мудрое, да за теплоту сердечную. Всё услышал, что было сказано, соберусь с силами да отправлюсь в путь-дорогу. Куда путь держать? Марина ему пирог завернула в косыночку, в котомку сверху каких-то узелков накинула — "передашь Кощею от меня гостинцы, и записочку держи, записочку" — обмахнула веничком пахнущим, в щеку чмокнула и на порог вывела. Солнце уже совсем на границе держалось, так что Данила переживал маленько, но она его твердо держала за руку и говорила убедительно: — Ты главное до ельника дойди, там тебя наш хозяин и встретит. Медведем обернется — не пужайся, сразу пирог протягивай, кланяйся в пояс. А ежели волки раньше появятся — тоже не теряйся, говори: Платон, Сократ, демократия, полис, гражданские права и свободы — Роман Вениаминович всё за три версты учует, прибежит и приструнит своих оболтусов, а тебе защиту даст и покровительство. Запомнил? — Пларат, Соктон, демонология, гданьские полисы... — забормотал Данила поспешно. Марина вздохнула, поправила ему нож на поясе и махнула платочком. — Двигай, добрый молодец, ищи судьбы своей... даст Великая Мать Пауков, ещё свидимся...

***

Ступил Данила под кров берёзок в подлесок, перемахнул через кусты густые, глядь — уже и не видать избушки, везде один лес. Пожал плечами и дальше двинулся. Шагает вперёд, а сам думу думает: какое оно, колдовское дело? Неужели всю жизнь над свитками бересты глаза ломать, как поп в Заболотенной? В склепе сидеть, света белого не видеть, мышами летучими питаться и грибами... красивыми? Да нет, не бывать этому! Вон, Рамазанка и Маринка хоть и у околицы, а хозяйство ведут, курей держат и козочек, на рынок ходят, у колодезя сплетничают, бабы как бабы, только ведающие. Вот и он такой же будет, всё равно не хотел быть старостой, как батенька. На худой конец выучит слова заветные, сделает себе гусли волшебные и уйдёт по миру гулять, людей смотреть и себя показывать. Будет чародеем и скоморохом, все дива дивные, чуды чудные разглядит и разведает, а как вернётся в Заболотенную — будет у него заработок, каменья драгоценные и сказания разные. Не пропадёт. Отучится, и с силой сладит. Мудрость обретёт, как наказывали! Поднял Данила головушку, что склонил, кручинившись — и обомлел. Совсем вокруг темно уже было, еле-еле лучики до земли доставали. Поозирался — вроде бы ельник. Но по кустам шуршит, и волчий вой вдали послышался... "Чур меня, чур!" подумал Данила и дальше двинулся. Под ногами сухостой трещит, сердце стучит, в ушах ухает. Ещё немного — и побежал бы, сломя голову, но споткнулся тут о корень и кубарем покатился. Ободрал колени, локти, чуть муравейник носом не распахал, лужу пяткой — хорошо, не спиной и не задом — расплескал. Сел, первым делом котомку проверил — цела, и пирог на месте. Отряхнулся, слышит — вой стих, зато вокруг вороны каркают, а меж ними то ли филин ухает, то ли человек. Выпрямился Данила во весь рост, потом одумался — поклонился уважительно, пирог перед собой выставил: — Здравствуй, лесной хозяин! Я Данила из Заболотенной, держу путь к Кощею. Не крути меня, не води, лучше подскажи дорогу короткую да прими пирог с ягодами, сам пёк. За спиной ухнуло — Данила вздрогнул даже — но тут из чащи медведь выглянул, повел мордой недовольно, головой тряхнул и обернулся... дядькой. Баюн, Сашка — те были прям молодцы, а этот солидный, хоть и нестарый, с черным глазом, хмурый, серьёзный. Оглядел Данилу с головы до ног, кивнул одобрительно, пирог принял, сразу кусок голой рукой отломил, надкусил. Прожевал — Данила стоял смирно, не шелохнувшись. Покивал, разулыбался: — И тебе здоровья, дорогой гость Кощеевский... не робей, я тебя не со зла с ног сбил — мне капкан надо было разрядить, а то повадились моих рысей на мех ловить, браконьеры недоделанные. Так что за добрую службу и за пирог сладкий я тебя отведу. Ноги ходят? — Ходят, как не ходить? — Данила поднял одну ногу, другую потом — всё работает. В спине что-то скрипнуло, но затихло. — А далеко идти? — Прилично, но я короткую тропу знаю. Да ты бери пирог, не стесняйся, мне всё равно одному столько не съесть... С лешим — Лесным, Данилушка, Хозяином, не надо мне тут панибратства вашего — поговорить не вышло совсем, но он и за недолгое время успел Даниле кой-какие владения свои показать: огоньки болотные, цветок папоротника, русалочек в лунном сиянии. Те разулыбались, протянули белые руки, но Хозяин им пальцем погрозил и только кусок пирога кинул, мол, не про вашу честь молодец. Долго ли, коротко, а дошли они до высокого терема. Данила обомлел — он такие только в Златоглавой видел, чтоб о трёх этажах, да с крылечками, да с балконами, да с пристройками и всё частоколом обнесено. Правда, частокол был без человеческих черепов — только у ворот висели два оленьих, и Хозяин Леса на них покосился зело неодобрительно. Похлопал Данилу по плечу — мол, дальше сам — и растворился в чаще. Данила повернулся к воротам, поднял кулак, выдохнул и постучал. — Тук-тук-тук! Ворота заскрипели и начали открываться. Показалось подворье — ничего такое, чистое, только пустое. С другой стороны, в такой час вся скотина уже спать должна. Холодок у Данилы по спине прошел — ладно бы он по беде какой, а тут просто в неурочный час заявляется, хорош ученик... ну да глаза боятся, а ноги уже шагают по утоптанной земле двора и внутрь его завели. И ворота за спиной затворились, деваться некуда. Вздохнул Данила да заговорил негромко — показалось ему, что в этом тереме и у стен уши есть: — Здравствуй, Кощей! Я Данила из Заболотенной, от ведьм Рамазанки и Марины, пришел проситься к тебе в ученики, колдовское дело осваивать. Грамоте обучен, складывать и вычитать умею, по хозяйству работать сызмальства приучен, — Данила перевёл дух и продолжил. — Я Баюна друг, Сашке попутчик и Лесного Хозяина не обидел, может, и приживусь. У вас. Тут. — Может, и приживёшься, — прошелестело откуда-то: то ли сверху, то ли снизу, то ли прямо за ухом. — А зачем тебе колдовскому делу обучаться? Хочешь зло творить или славы снискать? Богатства накопить, дев красивых чаровать? — Нет, — Данила помотал головой. Звучало хорошо, но наказ он помнил твёрдо. — Мне мудрость надо обрести. Со своей силой совладать. И не портить добрым людям больше ничего. Темнота задумалась, потом присвистнула. — Экий ты... раненый, — голос стёк отовсюду в проём двери — распахнулась она бесшумно, и в горнице вроде бы свет неяркий замерцал. — Ну, заходи, не буди зверьё, не дразни луну. Поговорим. Данила котомку поправил и в сени шагнул. Там ни лучинки не горело — свет из какой-то боковой горницы шел, из-за приоткрытой двери. — Проходи, проходи, покажись, — голос громче стал, и совсем эхо колдовское потерял, обычным мужицким голосом обернулся, так стрельцы в Златоглавой переговаривались; точнее, десятник с отрядом, приказным тоном. Данила послушался, шагнул в горницу, проморгался. В горнице была печь, да не простая, а колдовская — огонь на ней горел открыто, а на огне котёл стоял. Данила на огонь поморгал, очами привыкая, и перевёл взгляд на того, кто стоял, половником что-то в котле помешивая. На Кощея. И обомлел разом. Кощей был гораздо диковиннее, чем даже Баюн со своими ушами и хвостом полосатым. Даниле в пути мнился седой, бородатый старик с крючковатым носом и светящимися глазами, с пальцами скрюченными, в платье колдовском, многослойном, в золотых перстнях да в черепах. А в горнице стоял... ну, молодец. Лысый, совсем начисто выбритый, как даже казаки не бреются, в простой черной рубахе, без посоха колдовского. Ну, пояс у него был широкий, восточный, узор даже в полумраке поблескивал — и всё. Данила зело растерялся, а уж когда Кощей голову от котла поднял и на него взглянул, и вовсе коленки задрожали. "Как же так" птицей в голове мысль билась "Оборотня не испугался, полуденника одолел, ведьма приняла как родного, лесной хозяин — и тот одобрил, а перед колдуном обычным струшу? Взгляда не выдержу?" Данила приосанился, подбоченился, на рукоять ножа длань положил — знай наших, колдовская рожа зачарованная, не пальцем деланные! Усмехнулся Кощей по-доброму, на лавку указал да на стол у окошечка: — Выгружай припасы, Данила, Марина мне травки особые обещала. Доставай траву с синими прожилками, на тряпице поруби в крошку и мне неси. Данила вздрогнул и послушался. Дело — это хорошо. Вынул узелочки из котомки, придвинул свечу восковую пылающую — не невидаль, конечно, но и не лучина — и начал травки разбирать. Нашел ту, что с прожилками, остальные завернул обратно; разложил на тряпице и порубил в крошку своим ножом булатным; подхватил тряпочку, листочков не касаясь, и понёс Кощею. Кощей за ним поглядывал одним глазом, и здесь тоже покосился одобрительно: — Молодец, что не стал голыми руками трогать, они жгутся. Марина предупредила или сам знал? Данила помялся, но решил сказать, как есть: — Да подумал я... пахнет резко, и ткань сок запачкал. Так обычно яды делают, если свежие. Кощей покивал задумчиво, половником зачерпнул крошку травяную, в котёл сбросил. Кивком показал остатки вытряхнуть, размешал. Данила было сунулся посмотреть, как себя травка в воде поведёт — утонет, поплывёт, или разводы будут — но наткнулся на ребро чужой ладони, которой его аккуратно отодвинули: — Не лезь и пар не вдыхай, не готово ещё. — А что варится? — Зелье для сна спокойного и для заживления ран во сне. Ты себя в дороге не берёг, да и Лесной пошутил, а для первых уроков тебе шкура целая нужна, потом, если что, снова надрежем. Дай нож, кстати. Данила протянул нож рукоятью вперёд — пальцы Кощея, совершенно обычные, без желтых когтей и перстней, коротко коснулись его руки и забрали нож, чтобы окунуть лезвие в котёл, вытереть об тряпицу и вернуть ему. — Значит, берёшь меня в ученики? — прозвучало резковато, но Даниле было невтерпеж узнать. Да и боялся он, что выгонят. Красиво тут было, в горнице — травки какие-то, камни самоцветные, ножи, кусочки янтаря, и на всём свет огня колдовского отражался, тени запускал. И спокойно — Данила думал, что у него до рассвета будет кровь в жилах стыть, ан нет, за работой сразу все тревоги ушли, компания Кощеевская показалась надёжнее всех прочих спутников. Стоит у котла, под нос себе что-то напевает, как хозяюшка. Мыши по углам шуршат, кот какой-то серый — совсем обычный, видимо — прошмыгнул у ног. Славно так. Колдун зачерпнул половником зелье, вылил обратно в котёл, помешал. Поглядел на изнывающего Данилу весело: — А и возьму. Только давай мне тут субординацию не нарушай — если тебе чего узнать хочется, говори мейн Препод или герр Кощей. Я тебя всё-таки постарше буду. Данила окинул его взглядом сомневающимся — ну и ну, а выглядит юным совсем — но спорить не решился. Чем бы эта субонация не была, а нарушать её он не хотел. — Хорошо, герр Кощей. Колдун отстал от котла, отложил половник, кочергу достал, огонь разбил, половину углей отгрёб от котла и ещё крышкой накрыл. Взял свечу, махнул рукой: — За мной иди. Данила котомку подхватил, напоследок в горнице огляделся — эх, жаль, темно так, столько интересного ведь — и зашагал за Кощеем. Брели они по темным коридорам, по скрипучим полам, по проходам и горницам, Данила со счету сбился. Наверняка при свете дня путь втрое короче окажется, но впотьмах приходилось каждый шаг просчитывать. Один раз даже и Кощей запнулся, ругнулся и подхватил с пола кота за шкирман, сунул Даниле не глядя. Кот в Данилу вцепился панически, но Данила рассудил, что царапиной больше, царапиной меньше, всё равно залечат — и держал животину крепко. Наконец дошли они до горницы, в которой ставни были распахнуты. В окно луна лукаво заглядывала, но света не давала почти. Данила с уважением покосился на настоящую кровать с большой периной — он такие на постоялом дворе видел, но дома спал обыкновенно, на печи либо летом на сеннике. Кощей от свечи лучину зажег, повёл рукой: — Располагайся. Если до ветру захочешь или умыться — спроси Серого, он местный, отведёт. Кивнул при этом почему-то на рыжего кота в руках Данилы. Но глаза уже слипались, было не до вопросов. Только и хватило сознания, что записку от Марины в руки сунуть да какие-то пожитки из котомки вытряхнуть и убрать в сундук, пока Кощей чтением развлекался. Данила о нём вообще грешным делом забыл — вспомнил, только когда рубаху стянул и его, недовольно цокнув языком, за локоть поймали и потащили ближе к огню, а потом пихнули на кровать, мол, сиди смирно. Рыжий кот тут же запрыгнул на колени, но погладить его Кощей не дал — попросил вытянуть руки, откуда-то достал тряпицу, потом в окно влетели две кружки — Данила уже устал удивляться и только глазами похлопал — одну ему под нос засунули со строгим "пей", во вторую окунули тряпицу и протёрли содранные локти, а потом и ушиб на пояснице, который возник неведомо когда, возможно, в стычке с полуденником. После зелья, пахучего, сладкого, как сбитень, разморило совсем неприлично — Данила только и увидел, как Кощей лучину задувает и забирает свою свечу, а за его плечами парят кружки, повернулся на бок, накрылся тулупом и уснул.