Как ходил добрый молодец мудрость искать

Пробудился Данила ото сна затемно — ещё и петухи не пропели, и только слабая зарница на небе засветилась. В ногах коты клубочками свернулись: и рыжий, и серый, и белый, и черный, большой самый, с мешочком на шее. Данила очи руками продрал — ух ты, и впрямь Баюн пожаловал. Потыкал его перстом несмело: — Здравствуй, друг, ты чего в такую рань тут делаешь? Баюн приоткрыл один глаз зелёный, зевнул по-кошачьему и молвил человеческим голосом: — Дык обещался же, Данила, навестить в день воскресения... хлебни водицы колодезной, после зелья полезно. Данила послушался, посидел у окошка задумчиво, поглядел на небо рассветное. Подумал. Крякнул. — Так ещё вчера ж была пятница? Баюн вздохнул недовольно: — А ты, видимо, под зельем колдовским ночь-день-ночь проспал, провалялся. Согласился Данила, бороду короткую почесал, прилёг обратно на кровать, Баюна подвинув. Тот не возражал вроде. Задремал. Второй раз пробудился уже от солнышка — оно в ставни распахнутые поглядывало. Из котов только рыжий остался, которого Кощей в провожатые назначил. Тот с задачей хорошо справился — до колодца довёл, до сарайчика, баньку показал и в хоромы повёл в обратную. Зашел Данила в горницу новую, неведомую, тихонечко, а там уже стол накрыт, Баюн с Кощеем беседы ведут за кашей утренней, бабка какая-то суетится у печи. Поклонился Данила ей, сел за стол нерешительно. Перед ним сразу и кашу поставили, и туесок с вареньем, в общем, чем занять рот, было. Да и уши развесить стоило, спорили его друг с учителем: — А я тебе говорю, плохая это идея, Кощеюшка. Финист горластый, что твой петух, и надутый, как павлина заморская. — Так и хорошо, что горластый — дальше весть разнесёт, по всем царствам, от нашего до Еремеева, и за море долетит. — Долететь-то долетит, а по дороге половину забудет, половину додумает, и окажется потом, что у нас тут не лес густой, а степи, не волкодлаки учёные, а псы цепные, и заместо басурманов ханских — печенеги да половцы... — А ежели я с него клятву возьму волшебную... — Дак на него разве подействует! Бабка у печки бухнула перед спорщиками тарелку с творогом, и затихли разговоры буйные ненадолго. Потом, правда, Кощей про Данилу вспомнил. — Как себя чувствуешь? Данила плечами пожал. Он по молодости вообще здоровьем пыхал, а от сна да каши сил ещё прибавилось. — Жив, цел, орёл. — Вот и славно! — Кощей в ладоши хлопнул, из-за стола вставая. — Прости, Еленушка, не представил я молодца. Это Данила, ученик мой новый, Рамазанка прислала. Ты ему расскажи, чего Серый не смог, и к работе какой, если будет надобно, привлекай. Я до обеда у себя в покоях буду, а опосля начнём обучение. Сказал — и вышел вон. Покивала Еленушка, по голове Данилу погладила, творог пододвинула. — Кушай, Данила, кушай. Далече ты к нам добирался, а всё одно тут труднее будет. — Почему труднее, бабушка? — А как же! Знаний многих в этом тереме, но много и забот, и печалей. — Тут до Кощея царевна с семью богатырями жила, прикинь? — вмешался Баюн, глазами вращая. — Потом ещё какой-то восьмой прискакал, Елисей вроде, а потом все девятеро и сгинули. Года три дом пустой стоял, пока Кощей в наши края не перебрался. Он призраков повывел вроде, но всё равно по ночам страшновато бывает, так что гостей много не жди. И к котам привыкай — они видят всякое, вот и жмутся друг к другу и к людям, чтоб спокойней было. — А ты, Баюн, здесь живёшь? — поинтересовался Данила, хлеб отламывая и в варенье макая украдкою. — Нет, Данила, тут я так, в гости захаживаю. Мой дом у дуба заповедного, там караул держу. — А другие коты — тоже оборотни? — Мне то неведомо, — посмотрели молодцы на Еленушку, она тоже плечами пожала. — Но не бойся, ты тут на чудеса насмотришься. Чем-то день этот Даниле знакомым показался — опять дрова, опять вода колодезная, ещё в сарай и на чердак залез за перинами, тюками, утварью какой-то, котелком вторым, косой неточенной. Обегал всё подворье — курей у Кощея не оказалось, зато конюшня была о трёх конях красоты невероятной, козочки в загоне обретались с козлятами, индюков парочка, вместо голубей — вороны в птичнике сидели, граили. И огород нашёлся с цветами да огурчиками, и будка маленькая, и компостная яма, в которую Данила чуть не сверзился. Правда, всё равно пустовато было, чуялось, что терем на целый отряд строился, много места свободного. На первом этаже было всякое по хозяйству, амбар с зерном, сарай, банька, кузница, очаг с печкой, на втором — горница столовая и жилые, и закрытые, с книгами чародейскими, а на третьем площадка смотровая с балконами, мастерская, склады трав, сам Кощей опочивал и вот теперь Данила. После обеда позвал Кощей Данилу в одну из горниц с книгами, только посадил почему-то не за стол, как в церковной школе делали, а на пол, на ковер бархатный, и сказал скрутить ноги по-басурманскому. Раскатал на полу карту и начал рассказывать: — Здесь у нас, Данила, место особое, заповедное. Как в озере ключ бьёт, представляешь? Вот у нас ровно так же по центру дома исток идёт, а от него по всему лесу сила расходится. Так что здесь всякой нечисти да любому чуду живётся сладко, а нам, колдунам, работать сподручнее. Вот тебе задание первое — ты сегодня везде прошёлся, всё облазил. Подумай, где исток на поверхность выходит? Ты должен был почувствовать. Задумался Данила — он всё осматривал с любопытством искренним, трогал, тягал, не до посторонних ощущений ему было. Почесал голову: — Да, наверное, где-то в той горнице, в которой зелье варилось на очаге. Покивал Кощей довольно: — Не совсем так, но ты близок — если огонь прямо там разжигать, можно пожар устроить. А так оно здесь протекает, прям в центре комнаты. Закрой глаза и скажи, какого размера поле магическое?

***

Так и повелось житьё у Данилы. Права была бабка Елена — тяжело и почти без продыху. С утреца по хозяйству бегал, за скотиной и с порученьями, а ближе к вечеру и до поздней ночи сидел с Кощеем или один над свитками, камнями да травами. Интересно было до жути, да уж больно много: и латынь осваивать, и геометрию, и про тело человеческое, и про тварей разных... голова пухла и кругом шла от того, сколько в мире всего интересного оказывалось и как одно с другим повязано. Словарный запас тоже рос не по дням, а по часам: в первую неделю Данила открыл какой-то талмуд и ни бельмеса не понял, а потом освоил, что за "метаморфозы" и "преобразования" чем "энергия" от "эссенции" отличается, почему для колдуна "логика" важна так же, как и "средоточение". Со средоточением забавно было — первые разы, когда Кощей Данилу сажал в позу восточного лотоса и заставлял с закрытыми глазами по своей голове бродить, тот от усталости чаще засыпал. Ругать его не ругали, но будили (иногда — выспавшимся, Кощей по своим делам уходил и забывал об ученике) и наказывали сны, буде те высматривал, записывать, и ещё сидеть. Сны Даниле снились мудрёные. То он подвалы видел с бутылками разными, то тарелки медные звенящие, то хоромы каменные узорчатые, то ладьи резные с парусами, то холмы какие-то незнакомые среди моря теплого; то людей множество, всё в отблесках колдовских и с шумом громким, как на шабаше ведьминском. Кощей кивал задумчиво на россказни, велел всё-всё записывать в мельчайших подробностях и "систему" искать. Система у Данилы не складывалась, разве что в одном повторение было — почти в каждом сне Кощей его сопровождал, а часто и Баюн, Сашка или Лесной Хозяин рядом оказывались, поодиночке либо все вместе. Кощей на это посмеивался: — Быстро ты семью забыл, Данилушка, нас родными назначил и фигурами всякими... а может, и к добру оно, всё равно ты своим чужой теперь по сущности. Это Данила, к своей грусти, и сам чувствовал. Тоска по родной Заболотенной в нём нет-нет, да и просыпалась: хотелось маменьку с батькой обнять, сёстрам-братьям похвастаться, перед друзьями козырнуть учёностью, но чуял он сердцем, что те были б радёшеньки, если бы он домой собой вернулся, а собой он уже не был. Особенно, когда впервые без огнива свечу зажег, машинально и без усилия. За три дня до этого часами сидел, лоб морщил, а тут раз, сложил пальцы правильно, шепнул "игни" — и сделал. За это ему Кощей пожаловал ленту обережную. И наконец-то начал отпускать за ворота в лес одного, по грибы да по ягоды, траву пособирать какую попроще, дневную, да с приятелями повидаться. Правила гулянок Данила тоже скоренько усвоил: в лес и в поле брать с собой пирожки с луком и яйцами, оставлять на пенечке для духов местных, не сорить, лишнего не рвать и не резать, ветки-паутину не ломать, валежник собирать правильный, на который ему Хозяин указывал, а не какой попало. В поле не дремать, не кричать громко, хоть и хотелось иногда; ведь чтоб Сашка показался, достаточно было пошептать и ножом об ножны позвенеть. Ему вообще музыка нравилась, хоть и заунывная. Баюн, когда они добредали до дуба, шипел на них с веток: — Плакальщ-щ-щики! Но потом сменял гнев на милость, спускался и то в человеческом, то в кошачьем обличье с ними напевал-подмурлыкивал. Данила ему рассказывал, чему научился за дни занятые, Баюн байки про путников травил, Сашка молчал, слушал и серп натачивал. Иногда Данила пробовал расспросить про Кощея, про его дела и прошлое, но оба отнекивались: ничего, мол, не знаем. Пришёл, поселился, потоки колдовские наладил, уважение у всех заработал да окопался в тереме. Откуда, зачем, у кого учился, чьего роду-племени? Неизвестно. Там, под дубом, Данила в свой первый транс и провалился. Заслушался Баюна, засмотрелся на серп, смежил веки — и увидел себя рисунком светлым на тёмной бересте, а Сашку с Баюном — цветными кляксами. Понаблюдал рассеяно, как привык во сне, запомнил и головой тряхнул, отгоняя видение. А вечером Кощею рассказал за ужином. Тот его похвалил, но и пожурил немножко: — Долго ты к этому шел, но не так важно, главное, что пришёл-таки. Теперь с заклинаниями проще будет — каждый раз изнутри видеть сможешь, чего делаешь, а не только как здесь руками машешь. — А чего ещё так увидеть можно? — вторым, что Данила освоил после "не лезь руками, носом и другими частями тела, куда не просят", было "задавай максимум вопросов, даже если они тебе кажутся чем-то глупыми". — Многое, — Кощей улыбнулся загадочно. — Помехи бывают, конечно, и особенности личного восприятия, но этими узорами весь наш мир изнутри расписан. И печаль видна, и радость, и смерть с угрозою, и любовь. Клады видно, охранки обережные, суть другого человека — колдовская и личная. Оборотня классом повыше Баюна тоже распознать сможешь... хах, вот придёт ко мне вечером гость дорогой, как раз и попрактикуешься. Данила заинтересовался. Обычно Кощей сам исчезал, если ему надо было к кому-то, брал коня, набрасывал плащ неприметный и растворялся в чаще. О своих поездках не отчитывался, иногда только спрашивал, чего привезти: так у Данилы появился цветочек аленький, камзол в сундуке вышитый и бубен звенящий. Еленушка на единственный вопрос плечами пожала в своей манере, и Данила больше не спрашивал. А тут — к ним вдруг кто-то засобирался! Невидаль, и, видать, птица высокого полёта. Кощей будто мысли его услышал: — Насчёт птицы ты угадал, но дальше сам смотри внимательно. А вот и он идёт.

***

В горнице потемнело, словно туча на закатное солнышко набежала, но сразу же развеялось. Дверь скрипнула, и на пороге показался мужик, лет преклонных, но ещё не совсем старый. Глаза тёмные, внимательные, щетина наполовину седая, но сам волос черный. Одет был по-восточному, но не так, как Кощей принаряжался иногда — в парчу, пояса узорчатые, а иначе: на голове бритой что-то вроде кипы небольшой, на шее платок без узоров, поверх юбок-платьев жилет кожаный. Вроде бы торговец, а вроде и нет, да и по цветам пепельным видно: колдун тёмный. Вскочил Данила мигом, поклонился. Кощей тоже встал, но просто к столу гостя проводить, по плечам похлопать да руку пожать. — Здравствуй, гость дорогой. Это Данила, ученик мой, — Данила удостоился кивка и взгляда, насквозь пронзающего. Чувство узнаваемое было: Кощей его так каждую неделю сканировал, рост энергии магической проверял. Данила порадовался, что не творил волшбы сегодня, запасы неизрасходованы — хотя что этому колдуну его крошки сил. — У меня к нему небольшое задание, так что прости, не могу тебя представить пока. — Дак зачем имя называть колдовское? Скажи, как меня величать по отцу-батюшке, он не догадается. — Хм, — Кощей на мгновение задумался. — Данила, зови гостя герр Семёнович. — Герр Семёнович, очень приятно, — смутительно было, что сразу с головой его потуги выдали, но с другой стороны — не заподозрит плохого гость, закрываться не будет. Если только не из вредности, насмешки для. Но герр Семёнович выглядел слишком солидно для мелких пакостей чужому ученику. Сел за стол, преломил хлеба, как подобается, и утянул Кощея в пространную беседу о своих странствиях, изысканиях магических и учениках, на удивление, тоже. Данила, повинуясь жесту Кощея, отсел подальше, сосредоточился и постарался уплыть в то состояние, которое поймал под дубом. Слух угасал, тише становилось, только обрывки речей достигали головы: про то, что развёл Семёнович у себя гусей-лебедей (он так учеников называл) и даже журавля одного пристроил к делу, что построил каменные палаты по типу греческому и творит там разные мистерии, Аполлонические, Дионисийские и какие мир пошлёт. Образ Семёновича на тонком плане всё не складывался: перья Данила различил сразу почти, а вот цвета, формы, контуры тела расплывались. Иногда темнело немного, свет луны оставался только, но это делу мало помогало. Когда он уже вконец умаялся, Кощей его за плечо потряс — мол, показывай, что набрежил. Поёжился Данила — Семёнович на него уставился с лукавинкой — но всё-таки выдавил: — Вы, герр, филин вроде бы. С Кощеем хохотнули они одновременно. — Филин! — Семёнович хлопнул себя по колену, но беззлобно, и гаркнул. — Ты так подумал из-за темени? — Ага. — Мыслил верно, но надо было не только на небо смотреть, — Кощей потрепал Данилу по голове. — Когда узнаёшь свойства объекта наблюдения, помещай его в разные обстоятельства. Вот ты можешь представить, чтобы Семёнович сквозь ночной лес летал, ухал и мышей ловил? — Данила помотал головой. Не складывалась картинка. — И я не могу. А теперь представь погост у храма белокаменного и дерево с голыми ветками. Этот образ Данилу сразу зацепил, сообразил он быстренько. — Вы ворон! — Правильно, правильно, — покивал Семёнович. — Ворон Воронович я, приятно познакомиться. Тем ироничнее, что у меня лебедей в учениках сейчас полное озеро... а ты в какого зверя обращаешься, Данилушка? — Это ещё предстоит ему, Воронович. Материал неосвоенный, — Кощей подержал руку у Данилы на плече и отошёл обратно к столу. — Но как только справится, сразу навестим тебя с твоим озером, пусть молодёжь поиграется. Ворон Воронович почесал бороду. — И то верно. Кстати, Кощеюшка, у меня ещё мысль дельная — ты возьми его к хану, как соберёшься с визитом. Чует моё сердце, пригодится он тебе там. — Для защиты? — Кощей бровь поднял иронично, но Воронович отмахнулся только. — Доверие чтобы выказать! Сам же хотел показать свою расположенность? Так засвети младшего, степняки любят такое, иерархия, знаешь ли... и Волка с собой возьми, с ним-то хан точно теплее встретит. Кощей погладил себя по черепу задумчиво, кивнул. — Так и сделаем. Когда, говоришь, хан Мамай к нашему лесу свой тумен поворачивать собрался?