Как ходил добрый молодец мудрость искать

Они во двор въехать не успели толком, как Кощей спешился и в птичник метнулся, воронов будить. Данила Еленушке кивнул, слабым голосом воды попросил и конями занялся. Отшагать, разуздать, растереть, сена-овса выдать, мало ли забот? Потом ещё вещи относил, и дары басурманские, и одежды путнические. Записка от Мэя перекатывалась за пазухой. С Кощеем они в столовой горнице разминулись почти, тот по голове Данилу потрепал, сказал, что косицу можно расплести, и до завтра он свободен полностью, и убежал куда-то. В иной раз Данила бы обиделся или наоборот обрадовался, что есть время свободное до речки сбегать или к друзьям, а теперь лишь кивнул медленно и задумался, как бы протащить побольше книг в свою горницу. Но сначала поел от пуза, Елене рассказал про поездку их, и что добром всё закончилось, похвастался, что его богатырём назвали. Про Мэя умолчал только, больше про волков и басурман рассказывал. Заодно спросил между делом, давно ли она в тереме живёт? Еленушка только руками развела: — Дык сколько Кощей тут живёт, столько и я тут. Он меня и купил у басурман, когда они тут с запада на восток откочевывали, освободил и жить пригласил стряпухой на хозяйстве. Спину мне вылечил... Данила уставился в плошку, кулаки сжимая. Он и не задумывался, и в тумене не заметил, что там рабы могли быть. Или были. Вот Мэй, например, кто? Сглотнул, смелости набираясь. — А как ты... к ним... попала? — Да знамо как, — вздохнула Еленушка. — По деревне дань собирали, не хватило соболями да золотом — людьми брали. Я пошла вместо дочки своей, она ж на сносях была, куда ей в рабство... но ничего, недолго помыкалась, Кощей меня быстро вызволил. Говорил, что совсем отпустит, но я ж не дура неблагодарная, чтоб его в одного бросать? Вот как женим его, детишки пойдут, — Данила чуть не подавился, вспомнив лицо Кощея там, в стойбище басурман. Таким детишек только и пугать! — Вот тогда можно и домой, к внукам на постоянную, а сюда побольше работничков прислать. Хозяйство большое, места всем хватит. Данила покивал, а сам прикидывал: раз не Елена, то, возможно, Хозяин о тереме больше знает. Только поди его расспроси! Он Даниле и показывался-то за всё это время всего пару раз, и всегда по делу, на валежник там показать или на травку целебную. Из него слова не выдавишь, не то что беседу задушевную... Баюн другое дело, но Данила на лукавстве его ловил уже. Тот сколько слов скажет, столько и лапши на уши навешает, поди разбери, где там истина. Ладно, попробует иной дорожкою. Поднялся к себе в горницу, котов согнал с кровати, разлёгся и достал наконец записку. Порадовался, что письмена не тюркские — тяжко было б разбираться с басурманской письменностью — но слова не понял ни одного, хоть и было латиницей написано.

do what thou wilt

И три круга нарисовано. Да не простых, а волшебных: в первом Данила пентаграмму опознал со звёздочкой, во втором змея, что за хвост себя кусал, а в третьем колесо тележное со знаками персидскими либо египетскими. Мысль, куда подсмотреть, только змей и подсказал — смутно навеял что-то знакомое. Данила сходил за томами историческими, полистал страницы, нашёл. Уроборос, пожирающий сам себя. Дальше полез искать вслепую уже. Голова кипела, меж бровей болело, но в зрение Данила проваливаться опасался. Утечет, по своему обыкновению, глубоко в себя, и застанут его в библиотеке со всеми уликами. Так что читал, читал, страницы перелистывал. Колдовство, замкнутость, судьба. Что же Мэй донести до него хотел? О чём всё?

***

На следующий день Кощей с утра пребывал в чрезвычайно бодром расположении духа — Данила за ним такое свойство замечал, когда тот по ночам не спал, в лаборатории-мастерской засиживался или над книгами, идеей захваченный. Сам тощий, щеки впалые, но глаза горят и жизнь бьёт немерянно. Что-то ему подсказал хан такое, что теперь покоя не давало. Данила тоже переживал по-своему, но сон его всё равно одолел вечером, тяжелый, вязкий такой. Будто тонет он в черной слякоти, а Кощей на берегу стоит и смотрит печально. Иногда пассы руками делает, но не творится ничего, всё колдовство тщетно. — Значит, слушайте, — обратился к ним Кощей тем временем. — К нам опять гость завернёт, но в этот раз особый совершенно. Я б его на порог не пустил, кабы не нужда великая, но такие уж обстоятельства... в общем, Финист Ясный Сокол, о котором ты, Данила, от Баюна слышал. Припоминаешь? Я его попробую развести на знание кой-какое, а то и на услугу, но что он в ответ потребует — неизвестно... может, каменьев каких или вещь волшебную, но это не беда. Скорее, начнёт выспрашивать всякое, и может попробовать под этим обещание подсунуть или клятву какую магическую. Еленушка, ты в горнице своей схоронись подобру-поздорову, если что, караул кричи. Данила, тебя мы как отвлекающий маневр используем. Я тебе цепь надену зачарованную, так что мысли твои он не поймает, будет, если что, словами объясняться. О себе отвечай спокойно и прямо, а обо всём, что было в тереме и тем более в поездке нашей — на меня ссылайся. Так прям и говори "спрашивайте у мейн Препода, он лучше расскажет". Запомнил? Данила покивал, сам за вопросом потянулся: — А это тот самый Финист, который супротив царя-батюшки по городам и весям вещает? Вздохнул Кощей, погладил переносицу. — Да, тот самый. Кудесник и сказочник, но его язык без костей от южного моря до края полярного, от восточных гор да до западных городов доводит и весть разносит. Все-то его знают, потому ему дороги многие открыты, на которых мне, быть может, и не рады были бы... так что, Данила, не забивай в себе разговорчивость, это дело тоже полезное. Показалось Даниле сперва, что Кощей так на их с Мэем беседу намекает непрозрачно, но выглядел тот не угрожающе, скорее, в своём обычном вещательном настроении. Так что Данила молча покивал, после завтрака в нужную горницу поднялся, цепь на шею получил вместе с поправлением ворота, разложил свои записи учебные и сел за стол наизготовку ожидать гостя. Кощей за его спиной то ли медитировал, то ли просто подрёмывал, добирая, чего ночью не хватило. Час-другой прошёл, в отдалении загремело, тучи заклубились, влетел в окно сокол о золотых перьях, ударился об ковёр и человеком перекинулся. Кощей уже на ногах стоял, так что первый ему руку и пожал, потом Даниле махнул, мол, подойди. Данила подошёл, чуть робея, тоже руку подал. Финист оказался высоким, даже выше его ростом, сухим, и с улыбкой хищной, глазами въедливыми. Не давил так, как Рома или Ворон Воронович, но всё равно как ножами резал. И не скажешь, что птица — ящер кровожадный! Даже речь у него была отрывистая, высокая. — Здравствуйте, здравствуйте, спасибо, что пригласили. Тесновато здесь, давай в какую-другую горницу выберемся? Кощей махнул рукой, предлагая террасу, и Даниле знак подал, мол, воды-наливочки, да и закуси принеси. Пока Данила сбегал, они уже на резных креслах расположились, к Финисту коты притёрлись белый с рыжим, Кощей забрал на колени серого, поглаживал, над гостем подтрунивал. — Да вы не стесняйтесь их, Юрий, они совсем домашние. Финист погладил их аккуратно, с птичьим недоверием, и весь к Даниле обратился: — Хорошо вам тут, у Кощея в тереме? Данила и мгновения не раздумывал. — Очень. Но я не в полоне, если что, — уточнил быстро, чтоб двусмыслицы не возникло. — И не в челяди. Ученик я. — О, — глаза у Финиста стали круглее и заинтересованнее, у него вообще лицо дико живое было, каждое чувство проступало сразу. Повернулся к Кощею. — Первый ученик Кощеев? — Так, чтоб в одного учить — первый. И способнейший, — Кощей поглядел на Данилу ласково, тот пригрелся, чуть кувшин с брагой не выронив. — Очень повезло мне с ним. — Чудо чудное, диво дивное! К делу! — Финист хлопнул в ладоши, развёл, меж руками свиток появился и чернильница. За ухом себе провёл и перо достал. На Кощея уставился пристально. Тот отхлебнул воды и махнул Даниле — мол, иди, справился, не мешай разговоры разговаривать. И вообще спрячься, а то этот и тебя наизнанку выпотрошит. Данила кивнул понятливо и спустился в терем сызнова. Прошел по горницам, запер-закрыл всё лишнее, что чужим очам видеть не следовало и куда ни клюва, ни носа чужакам совать не стоило, к Елене заглянул — та дремала — и до той горницы дошёл, в которой его Кощей и встретил первый раз. Убрался немного, посмотрел внимательно на очаг и увидел, что рядом с заслонкой кирпич выдвинут. Удивился. Такая кладка хорошая, куда лезть? Потянулся рукой прощупать, надавил... Вдруг кирпич в стену вошел, будто и не торчал вовсе, а по руке волна прошла и в шее отдалась. Скрипнуло тихонько под ногами. Данила глаза опустил и видит: подпол приоткрылся. Похолодел аж. Не было тут никогда подпола! Мысли заметались в голове. Вот он, шанс узнать секреты терема! Впрочем, остудил себя Данила, там могла быть и кладовка очередная. Но если всё-таки... время есть. У Финиста такое лицо было, что раньше, чем к ужину, он Кощея не отпустит, всё выпытает. А потом уже Кощей его будет пытать по своим надобностям. Успеет глянуть одним глазком и возвратиться. Дальше думать не стал — полез в подпол.

***

Оказалась там лестница крутая, витая, каменная, и свет почти сразу пробиваться перестал. Но ничего — Данила привычно уже колдовской огонёк над плечом зажёг, путь освещая. Холодное свечение пустило дрожь по венам и мысль, что стоило с собой хоть нож захватить, но потом мандраж прошёл. Он у себя дома, что ему тут может сделаться, хоть бы и в подвале? Не царевен же Кощей там держит... Наконец лестница закончилась, и впереди, шагов через десять, проем показался. Данила прокрался тихонечко, вперёд себя огонёк пустив, осветил помещение. Пещера это была либо комната — неизвестно, стены обработаны, пол камнями выложен плоскими. На полу пентаграмма начерчена (Данила вздрогнул от узнавания), по бокам склянки какие-то, подсвечники. Но больше всего пугало то, что в другом краю стояло у стеночки и колдовского огня свет отражало. Гроб хрустальный, на цепях подвешенный. Данила огонёк пускать не решился, нашарил подсвечник и поджёг, а своего светлячка в ладонь поймал и погасил. Прошёл вдоль печати колдовской по стеночке, твёрдо помня Кощеевское "видишь что-то волшебное, что не сам чертил? Наступать не смей, коли жизнь дорога", и к гробу приблизился. У гроба аж воздух густой был, так что склоняться Данила не стал, только подсвечником махнул в сторону. Высветил лицо предположительно покойного и холод стылый в жилах почувствовал; ему на миг в гробу Кощей привиделся. Но нет, просто лысый мужик лежал. И не особо даже и похожий, понял Данила, приглядевшись внимательно и ещё подсвечник наклонив. Лицо круглое, губы пухлые супротив Кощеевских тонких, нос огромный, брови светлые, уши торчком. Только скулами и были схожи, но у Кощея они были острые, а у мужика в гробу просто выступающие, щеки он себе где-то наел справные. Пламя дрогнуло, и Данила с нарастающим ужасом и облегчением одновременно почуял, что мужик дышит. Но жизнью от него не пахло, и смертью не пахло. Будто он между там и здесь завис. Данила с опаской вдоль гроба шагнул и снова замер. На гробу рисунков и надписей не было, а вот на мужике — были. И рисунки, и узоры, и глифы, и колесо круглое, и буквы с записки Мэя do what thou wilt на руке выведены чернилами. Значит, Мэй знал этого мужика? Или это было заклинание? Данила сосредоточился, вглядываясь в буквы двумя зрениями, внешним и внутренним, и вдруг у него виски заломило так, как никогда до этого. Не светились буквы, не сияли символы, но по всей коже лежащего плескалась, переливалась жижа чёрная из его сна недавнего. Как туман стелилась, как волна накатывала. Этой слякоти, этой ряби столько было, что Данила и не заметил, как у мужика губы дрогнули — потому чуть не заорал, когда тот заговорил тихим голосом: — Привет... юноша... Данила в очередной раз пожалел остро, что при нём ни ножа, ни Кощея, и вообще зря он сюда полез. Он сразу почуял, что это не мужик лысый с ним разговаривает, тот всё ещё не здесь витал. Это тьма, по его телу бродящая, хозяйничала. И усмехалась его ртом: — Угадал... я бы мыслеречь дал, но оберег твой — точнее, твоего учителя — не только читать не даёт, но и сказать мысленно... дельная вещичка... — Что ты такое, — прошептал Данила, пугаясь звука собственного голоса, в этом склепе так странно звучащего. — Ты Кощею служишь? Тьма скрипнула зубами. — Служу?.. Наслужился уже... больно надо... Данила всё наблюдал за черными клубами дыма, как завороженный. Это было красивое колдовство, и существо живое, даже если тварь мракобесная, и работа тонкая. Как оно оплетало-проникало по всему телу, в гроб упиралось, только цепи его и сдерживали. Данила сейчас увидел — заговорённые. Вот, значит, что Кощей иногда поделывал в кузнице... — Нравлюсь?.. юноша... — тон у тьмы стал вкрадчивым. — Приоткрой гроб, юноша... или хоть цепь сними свою, расскажу всякого... кто Кощей такой, и как мы попали сюда... Рука против воли потянулась к гробу, но Данила себя быстро одёрнул. Не трогать! Мало ли, что шуршит эта тварь неизвестная, лучше бы ему наверх вернуться и, раз уж случилась такая оказия, Кощея про подвал выспросить. Мол, приоткрылось, не спускался, не трогал, но затревожился. Тьма-слякоть вильнула, верно считав намерение Данилы убраться, и вдруг с загробным воем рванула вперёд. Стукнулась о стенку гроба тут же, остановилась, но этого хватило — Данила отшатнулся судорожно, шагнул в пентаграмму начертанную и весь на неё и грохнулся. В голове зазвенело, только и успел выдохнуть — и потерял сознание.

***

Пробудил его запах резкий и, вместе с ним, ласковое мурчание. Данила глаза приоткрыл слабые. У себя он лежал, а не в подвале терема, на кровати, рыжим котом придавленный. Кот на него посмотрел укоризненно и продолжил вылизываться с мурчанием. Данила чуть правее поглядел — у окна тень выхватил Кощеевскую. Смеркалось, но тот и в сумерках его записи читал чудеснейше, огоньком своим жёлтым подсвечивая. Рот распахнулся сам — извиниться, покаяться? Но не успел он сказать ничего, Кощей первый начал: — Ты прости меня, Данила. Отвлёкся, забегался, сам виноват, что закрыть забыл. Удивительно звучало, прежде Кощей его всякий раз распекал за подобное. — Вы не сердитесь? Улыбнулся Кощей невесело, отложил свитки, к кровати подсел на сундук ближайший, голову кулаком подпёр. — На себя, разве что, и на свою рассеянность. И что увлекаюсь сверх меры, о мелочах забывая сразу же, — Кощей запнулся. — Ты как себя чувствуешь? Видимых повреждений нет, энерготоки я восстановил, но всё-таки. Данила закрыл глаза, поморгал, подышал, прислушиваясь. В теле разве что лёгкая скованность прослеживалась, даже слабый насморк прошёл. — Хорошо, правда хорошо. Даже замечательно, — лоб наморщил, зрение фокусируя. — Сознание ясное. Если что, готов и слушать, и рассказывать. Тут Кощей фыркнул уже искренней. А чего ходить вокруг да около? Видимо, и Кощей так же посудил, потому что встал, помог приподняться на подушках и кота с колен Данилы согнал. Одеяло встряхнул-поправил, чтоб было место, где показывать. Вздохнул, руки растёр перед волшбой продолжительной. — Тогда слушай, ученик, да на ус мотай. Дело было так...