Как ходил добрый молодец мудрость искать

Семь дней Кощей Данилу со двора не выпускал — в седле учил держаться правильно, не по-деревенски, а потом налегал с учёбой пуще прежнего. Данила не жаловался, скакать ему нравилось. Разве что зад со спиной да ногами болели нещадно, и сидеть в позах магических тяжеловато было. Он поначалу отмалчивался, потом не выдержал, как скрутило совсем, и был подушкой мягкой одарен пополам с насмешками. Насмехался, конечно, не Кощей, а Баюн, который к ним чаще стал захаживать. Он всяких путников у дуба встречал и теперь небылицы рассказывал: — А ты знаешь, что у басурман ноги кривые и хвосты поросячьи? Данила только отмахивался: — Ага, и ещё они бороды бреют не по-нашему, молятся идолам и навозом избы топят, а избы с собой на тележках возят. — Не, избы на тележках — это цыгане... — И как же они, на земле голой спят и зимой и летом? Возят же. Спорили они беззлобно, но жарко — Данила в книги-свитки перстом тыкал и Кощеевы слова припоминал про логику, а Баюн упирал на свой опыт "связей личных" и фыркал на доводы и мыслесплетения: — Мир наш, Данилушка, столь абсурден и каверзен, ты его своей логикой и причинно-следственным не починишь! — Я бы возразил... Дёрнулись оба, Баюн даже вздыбился и зашипел, а Данила смотрел во все глаза на того, кто в горницу прокрался и голос подал от дверей. Чем-то мужик этот ему Ворона Вороновича напомнил: тоже коротко стриженный и чуть бородатый, тоже взгляд проникновенный, тоже одет не по жаркой погоде, а в полушубок серый, хотя ноги босые. Тут уж и запах донёсся, и чуйка Данилина сработала: смотрел он, и одним глазом видел человека, а вторым — волка, да не серого, а чудного, по хребту коричневого, шкурой красного, да с белыми лапами и подпалинами на морде. Улыбнулся волк-человек, и Данила понял с удивлением, что не такой уж он и старый. Просто глаза уставшие, многое видели. Баюн перестал шипеть, хвостом себя приобнял недовольно. — Предупреждай впредь, Роман Вениаминович, не устраивай нам приступы сердечные. — Да вы так спорили, что жалко отрывать было. Но я бы сказал... — Нет! — Баюн прыгнул на окошко и хвостом вильнул перед тем, как сбежать по крыше. — Я с тобой беседовать не буду, вон, иди Данилу пытай. Он как твои оболтусы примерно, слышал звон, да не знает, где он! На оболтуса Данила не обиделся, но без Баюна стало враз страшнее. От человека-волка силой несло, не такой, как у Кощея или Ворона — хоть и темной, но сдержанной, в мешочек завязанной; а такой, как от Лесного Хозяина — природной, дикой, только ещё мощнее. Хозяин кусочком леса был, окошечком, его человеческий облик не пугал сильнее, чем все чащобы разом. А волк этот — лес в себе нёс. И ночь, и стаю, и стужу лютую. Данила моргнул, потёр очи кулаком, чтобы не проваливаться. Его теперь, как открылась пошире "чакра шестая, зрительная и мыслительная", по словам Кощея, в другую сторону перекосило — при малейшем поводе в астрал выпадал и начинал два мира видеть, а то и вообще тот лучше, чем этот. Волк тем временем затылок почесал, чем-то Кощея неуловимо напоминая, подошёл и руку протянул: — Рома. — Данила, — рукопожатие приятное было, и вблизи волк совсем невысоким оказался. Порадовался Данила, что сидит, и не надо сутулиться, чтобы лицо разглядеть. — Значит, ты вожак стаи леса нашего? — Он самый, — улыбнулся Рома, снова себе десяток лет разом скашивая и в задорного молодца превращаясь. — И учителя твоего друг ещё с тех лет, когда он далеко на востоке, в тайге Сибирской жил. Данила аж подобрался весь — вот человек, который давно Кощея знает, щас-то он его выспросит! — но тут на пороге показалась бритая голова самого Кощея. — О, Рома, ты-то мне и нужен. Пойдём, расскажу про идею Воронову...

***

Наконец настал день долгожданный, когда Кощей из сундуков достал платья восточные, мешки заплечные, торбы всякие и начал в путь-дорогу собираться и Данилу собирать. Ехать собирались втроём, без повозок, но в сопровождении волков Роминых заместо дружины, для солидности. Сёдла-упряжь достали праздничную, парадную, Кощей себе на шею платок намотал, как у Ворона, только узорчатый, а Данилины кудри буйные в косу короткую заплёл и халат на него надел восточный поверх рубахи красной. К ножу ещё саблю пожаловал — Данила возразил было, что так и так махать ею не умеет, но Кощей сказал, что ему не требуется: — Оружие колдуна — разум и заклинания, не забыл, надеюсь? Это тебе, чтобы за наложника не приняли, по их обычаям каждый взрослый мужчина обязан владеть конём и мечом вострым, или лук с колчаном при себе иметь. Лук таскать замаешься, а саблю тебе и доставать не понадобится — если кто потревожит, пали им усы знаками огненными без особого сожаления. Будут знать, кого задирать не следует. Данила нервничал, но виду не казал особо, запоминал всё сказанное внимательно. Еленушка им в дорогу пыталась пирожков насовать, но Кощей отказался строго: — Лучше дай грибов каких туесок да мышей моих в мешок напихай, Марину порадуем. Данила уши навострил. Кощей заметил и пояснил обстоятельно: — Теми тропами, которыми ты ходишь к полю и которыми Хозяин водит, конные не проедем. Так что полдня уйдёт только до Марины добраться, у неё переночуем и утром двинем к тумену. Я у хана задерживаться не хочу, да и тебе не понравится — запахи там стоят изрядные... вторую ночь тоже у Марины погостим, а потом уже и домой махнём. — А нельзя ли, чтобы быстрее по лесу, пешком пойти? — уточнил Данила бесхитростно. Кощей головой покачал: — Несолидно, да и поля потом широкие. Можно было бы на волках, конечно, но так переборщить можно с эффектами. А чем тебе у Марины не нравится? Банька у неё семерых вместит. Данила помотал головой: Марину увидеть он всегда рад был, вечерком после баньки с Сашкой у костра посидеть тоже не возражал. На идее ночевать с Кощеем в одной горнице что-то поскрёбывало, сам не знал, что. Он его кроме как за работой, за обучением да за столом и не видел толком никогда — мылись-парились они отдельно, дров Кощей не рубил, в огороде или на конюшне с ним не возился, из окна горницы команды покрикивал, пока Данила круги по двору наворачивал и ловил "баланс, Данила, баланс, крепче шенкелями сжимай" и другие ценные указания. Каких-то ужасов разум не настраивал: если бы Кощей учеников варил, Даниле, по его разумению, в котле был бы уже раз десять кипяточек подогрет. Что-то другое беспокоило. Долго ли, коротко ли собирались, а выехали. Дорога по лесу была славная — широкая просека, двое конных умещались, птички пели, солнышко грело воздух, но макушки не палило. Кощей с Ромой впереди скакали, Данила за ними поспевать старался. Быстро приспособился, заозирался по сторонам. Волков не увидел, крикнул Роме: — А где стая наша, сопровождающие? Тот полуобернулся коротко: — Сами доберутся, у границы леса подождут! Тут они без надобности, только бурелом сызнова ломать! Так и проскакали втроём с полудня до вечера, где рысью, где шагом. Как порыжело солнце — выехали на опушку, к знакомой уже избушке на курьих ножках. Марина во дворе курей от волков отгоняла. Данила прищурился: штук десять было серых, черных, золотистых морд, которые по двору вольготно разлеглись, и меж ними ещё туша какая-то. Рома впереди присвистнул одобрительно, ужин сытный предвкушая, а Кощей уже спешился и тянулся хозяйке руку целовать. Та обняла его ласково, Даниле помахала: — Здравствуй, добрый молодец! Солидный какой, не узнать! Данила приосанился, Кощей усмехнулся и перехватил ведьму под локоток. — Ты его давай работой напряги, чтоб дурь молодецкую выплеснул и заодно показал, чему научился. Но не срослось с работою: у Марины уже всё готово было, и стол накрыт, и наливочка выставлена. Рома во дворе костёр набросал, Данила его поджёг знаком огненным; приспособили кабана на вертел, но не особо старались выпечь целиком — всё одно большая часть волкам уйдёт, им жареное без надобности. Данила в избушку шагнул аккурат тогда, когда Марина Кощея за что-то распекала, но замолкла быстро. Кощей на Данилу посмотрел и плечами пожал, договаривая: — Мы с Мамаем на короткой ноге никогда не были, но я верю в его честь и достоинство. Ставь ужин, что-ли? После ужина, разговора и наливочки Рома волком обернулся — закрутился, об землю ударился и вскочил на четыре лапы, красноватой шерстью блеснул. Данила его даже погладить решился. Тот хвостом махнул, не по-собачьи, а так, иронично, и шмыгнул к своим спать вповалку. Кощей Марину поблагодарил за ужин обстоятельно и, матрасы подхватив, в баню упрятался. Данила посидел у костра, пока угли не прогорели — не срослось у них с Сашкой при звёздах потрындеть, забыл он, что полуденник без солнца в колосьях хоронится — и, набравшись смелости, тоже в баню пошел и на чердак залез. Кощей дремал уже, завернувшись в плащ, только нос и лысина торчали. Услышал шаги, пробормотал что-то про знаки обережные и снова затих. Данила свой матрас раскатал, угольком символ начертил защитный у изголовья и уставился на Кощея, еле-еле луной в окошечко подсвеченного. Забавно спит, как мышь летучая, разве что за балку ногами не цепляется. Глядел-глядел, слушал чужое дыхание негромкое, да и сморило его.

***

Утро выдалось ранее — первый раз за время долгое Данила от петушиного пения проснулся, отвык уже. Быстро умылись, в себя по куску пирога закинули, с Мариной распрощались до вечера, поседлались и через поле понеслись рысью. Теперь их процессия выглядела ещё солиднее: спереди Кощей, по левую руку он, Данила, по правую Рома, на полкорпуса лошадиных отстают, и за ними полчище волчье. Кони были привычные, ухом не вели на соседство хищное, а Данила по-первости переживал, оборачивался. — Не вертись, малой, шею свернёшь. Это ближний волк зевнул и молвил голосом человеческим. Данила чуть из седла не выпал — как-то вечером они не разговаривали. Вспомнились сразу все слова Марины про грамоту, а Баюна — про оболтусов. Но и впрямь некогда было раскачиваться, в поле кони резво шли. Глядь, уже и тумен, стойбище басурманское, на горизонте показался. Покуда хватало глаз шатры стояли бессчетные, табуны коней неоглядные, людей видимо-невидимо. Данила вспомнил, что тумен это даже не тысяча, а десять тысяч, и преисполнился уважения, но и тревога заела: куда это хан ведёт столь большое войско? Не война ли на горизонте? Ближе к шатрам Кощей попридержал коня, на шаг перешли. Их завидели издалека, заволновалось море человеческое, раздвинулось. Выпрямился Данила, с лицом совладал, старался не глазеть особо. Он в свите могущественного колдуна этих мест, не по чину ему зенки пырить! Если что важное — Кощей ему сам покажет. И правда, тот в моменте одном показал рукой, проговорил негромко: — Посмотри на костры. Видишь? Данила прищурился. У самого большого шатра в отдалении два костра горели, а между ними проход небольшой был. Рядом с кострами стояло по человеку, от которых силой несло. — Шаманские? — Да. Линия защиты и очищения. Вещам волшебным нипочем, а вот заклинания и скверна всякая ими убирается. Никто не зайдёт к хану иначе, кроме как через них. Рома хмыкнул: — Только вот ядов или оружия она не распознает, как и дурных мыслей. — Брось, еда и питьё — обязанность встречающих, а оружием хан должен и сам себя мочь защитить. Да и не один он в шатре, там темник его, атаманы... Улыбка Ромы ещё шире стала, как будто он шутку какую услышал, но возражать не стал. До костров им позволили спешиться, забрали коней и провели через костры по-одному (Данила щекотку почувствовал). Затем Кощей, Рома и Данила к небольшому каменному сооружению по несколько даров положили, восславляя предков и духов. Человечек у тканной двери поклонился, отодвигая завесу: — Великий шаман Кощей со спутниками, чоном и богатырём, хан Мамай, Сын Небес, готов принять вас! В шатре неожиданно светло было, не только от огня, но и от хитрых щелей в ткани. Хан в отдалении рассиживал, на роскошных шелковых подушках, шкурах соболиных и в, на удивление, почти гордом одиночестве. Рядом только юноша сидел кудрявый и что-то в свитке черкал-записывал. Вроде не басурманин, но и не русич. Поприветствовали друг друга кивками головы хан с Кощеем, хан кумыса протянул по обычаю. Рома себя будто дома здесь чувствовал — потрепал писаря кудрявого по голове, хану оскалился и растянулся на шелках-соболях между ним и гостями. Данила поклонился поясно и сел по-басурмански, тоже кумыс принимая. Странный был на вкус кумыс этот, но некрасиво было выплёвывать. Потягивал из чаши и хана разглядывал да к беседе прислушивался. Хан Мамай совсем нестарый оказался, и в лице у него было пополам черт басурманских с южными. Данила вспомнил смутно, что хан был откуда-то с края моря. Интересно, кстати, какое оно, море южное? Замечтался, и очнулся, только имя своё услышав кощеевским голосом. — Данила, покажи, как у меня учатся? Взгляд поймал, головой кивнул почтительно, отложил чашу и сосредоточился. Они это в последний день придумали и репетировали: огоньками колдовскими хана подивить. Пять огоньков Данила зажег по всему шатру, но цвета неизменные остались: почему-то его пламя холодное получалось, бело-голубоватое. Хан Мамай впечатлился, покивал: — Хороший ученик. А кого из наших возьмешь к себе? — Взял бы, да ваши духи не велят, — усмехнулся Кощей. — Присылайте лучше взрослых шаманов, обученных, они больше толку ухватят, чем с нуля чужое впихивать. — Не боишься секреты выдавать волшебные? — взгляд у хана цепкий был, испытующий. — Бояться не боюсь, но и просто так не стану, — у Кощея тоже глаза потемнели, затылок закаменел. — Данила, дальше разговор не для твоих ушей. Сходи коней проведай и волков, чтоб не бегали по тумену, в круг собери. Тон его возражений не подразумевал, и Данила возражать не собирался. Влил в огоньки свои силы побольше и вывалился на улицу. После шатра, освещенного красно-синими всполохами, золотое солнце чуть-чуть не ослепило. За ним кудрявый мальчик выбрался, совсем ещё юноша. Поглядел несмело. Данила недолго соображал: — Хочешь волков погладить? С Мэем — кудрявым писарем, который был то ли с востока далёкого, то ли с юга — они не сразу разговорились. Тому речь чужестранная с трудом давалась, а Данила вообще не знал басурманского. Но как-то сошлись, справились. Данила его к волкам отвёл, показал оборотням, мол, не кусайте пожалуйста, малец и так трусит. Большинство отвернулось презрительно, один только, светлый самый, дался, и язык почти как собака вывалил. — Чоно, — сказал Мэй, и Данила, вспомнив, что у шатра было, гордости преисполнился — это, значит, волк просто, а богатырём его назвали! Тут же вспомнил, что спросить хотел: — А не знаешь, откуда хан с чоно знакомы? Мэй задумался. — Лес давно хан был. Гость. Шамана гость, не Кощея. Данила задумался. Ему так прошлое Кощея интересно было, что про лес он как-то не вспоминал даже. — Чоно в лесу жил? — Пришёл, много чоно привёл. Сначала шаман был, богатыри. Потом хан. Потом чоно. — Потом Кощей? Мэй кивнул, завороженно шерсть волка сквозь пальцы пропуская. — А богатыри чего? — Уехали. Я тоже. — Ты — богатырь? — слабо Даниле верилось, Мэй маленький был и худенький. Тот головой покачал: — Нет. Уехал. Шаман учил. Перестал потом. Пропал. Богатыри не брали, Хан забрал. Работу тут. Пишу. Духов вижу, но не мои. Эти шаманы не учат. Но не гонят. Вырасту — уйду. — А пойдёшь к Кощею учиться? — щедрость у Данилы проснулась невероятная, но ему ещё и узнать побольше хотелось... да обо всём. Мэй головой помотал: — Нет. Место плохое. Больно вспоминать. Не хочу. — Да ладно, ты у нас был в тереме? — изумился Данила и возмутился одновременно, ему-то всё нравилось. — Потолки — во! Этажей сколько! Я тебя с котами познакомлю, один даже говорящий... — Дом красивый, — Мэй отступил от волка, вздохнул украдкой. — Люди не те. Ты хороший! Но не те. Буду тут. Дальше разговор толком не клеился: и Мэй невидяще глядел, и Данила в думы упал. Выходило, и не удивляло ни капельки, что про царевну ему Баюн наплёл. Но что за шаман жил в тереме до Кощея? Какие богатыри, зачем? Куда делись все, почему только Мэй остался? И что Рома об этом знает, и почему ему, Даниле, ничего знать нельзя? Наконец вернулись переговорщики, когда Данила уже совсем терпение потерял и со скуки с басурманскими детьми сел в куклы играть. У Кощея лицо дрогнуло, когда он увидел, как его ученик балуется, но не сказал ему ничего. Рома же вообще девчонку какую-то на руки поднял и малышня его облепила, подтвердив подозрения — знали его в тумене, как своего привечали. Мэй их до границы стойбища проводил, сунул Даниле свиток напоследок украдкой. — Вот. Написал. Не смотри тут. И отвернулся быстренько, под лошадиным животом подлез, к Роме пробираясь. Кощей и внимания не обратил, но Данила всё равно решил до своей горницы листок не доставать от греха. Солнце уж совсем к закату покатилось, как они выехали, так что до Марины добрались затемно. Рома волков отпустил в лес, сам спешился, кой-какие вещи перекинул, по плечам их с Кощеем хлопнул и растворился в чаще. На вопрос немой Кощей плечами пожал и сказал, что уговор был только на визит к хану, всё прошло не без Роминой помощи неплохо и дальше вожак волен идти, куда ему угодно будет. — Они теперь не будут на царство нападать? — уточнил Данила. — Да сдалось им оно, — Кощей в сумках рылся, плащ из-под фляжки с кумысом доставая. — Совсем нет. Но вот ты обречен теперь на встречу с Финистом. Готовься.