Crimson Rivers / Багровые реки

Джеймс не ожидает, что кто-то отважится прервать их с Регулусом танец, и поэтому удивляется, когда чувствует, как кто-то касается его плеча. Регулус медленно поднимает голову, его взгляд полон ярости. Марлин выглядит невозмутимой. — Успокойся, Реджинальд, это не займет много времени. Мне нужно одолжить твоего бойфренда на пару минут, это точно не продлится долго. Я пиздец как не люблю танцевать. — Ты прямо нарасхват, — бросает Регулус Джеймсу, нахмурившись и сделав шаг назад. — О, только не начинай, — стонет Джеймс, когда Регулус разворачивается и уходит в явном раздражении, направляясь прямо к Сириусу, который с неверием смотрит на Марлин и Джеймса. Тот тяжело вздыхает и снова переводит взгляд на Марлин. С резкостью в голосе он бросает ей: — Что ж, больше спасибо. — Он та еще капризуля, да? — спрашивает Марлин, забавляясь. Она делает шаг вперед и неловко кладет ладони ему на плечи, буквально держа их на расстоянии вытянутой руки друг от друга. — Такой вспыльчивый, как и его брат, — сухо говорит Джеймс, затем прочищает горло и осторожно кладет руки ей на бедра. Марлин пронзает его тяжелым говорящим взглядом, и он в панике поднимает ладони выше, но ее взгляд становится еще более выразительным, а руки с силой впиваются в его плечи, пока он полностью не убирает свои. — Э-э, прости. Я думал, ты хотела потанцевать. — Я не хочу, но... я бы хотела поговорить с тобой, и я понимаю, почему ты и мини Сириус не горите желанием покидать танцплощадку. — Марлин вздыхает и смотрит на его руки. — Давай, положи их обратно. Все в порядке. Джеймс не спешит этого делать. — Может, лучше я буду держать тебя за плечи? Мы можем поменяться, если хочешь. — Я… — Марлин моргает. — Вообще-то, да. Так будет менее... навязчиво. — Конечно, — просто говорит Джеймс, потому что думает, что понимает, что она имеет в виду. Они быстро меняются местами, его руки лежат на ее плечах, а ее — на его талии. Они находятся на достаточном расстоянии, и это выглядит немного забавно, потому что она ниже его ростом, но, кажется, это успокаивает ее. — И еще, мини Сириус, серьезно? Он всего на дюйм ниже его. — Да, но Сириус наверняка постоянно напоминает ему об этом, так что я тоже не могу не сделать этого из солидарности, — отвечает Марлин. — К тому же, я уверена, что смогла бы легко сломать его, как ветку. — Нет? — медленно отвечает Джеймс. — Без обид, но это определенно не было бы легко. Марлин щелкает языком. — Бедняжка. Ты безнадежен. Я могла бы сломать его, если бы захотела. Честно говоря, это даже забавно, все из-за того, что он всегда сверлит всех своим взглядом. Именно поэтому он и выглядит как тот, кого не так уж и просто сломать. — Да, он милашка, — бормочет Джеймс, на его губах появляется нежная улыбка. Затем он хмурится. — На самом деле у него есть мышцы, и он сильнее, чем кажется. — Нет, я знаю. Я лучше многих знаю, что внешность может быть обманчивой, и я видела, как он однажды подхватил тебя, когда ты был в отключке, и понес вверх по склону, — признается Марлин. Джеймс раскрывает рот в удивлении, закрывает его, а затем говорит: — Он сделал это? Погоди, когда это было? На арене, я знаю, но... но я не помню этого. — Да, потому что ты был в отключке. — Марлин закатывает глаза. — Это было после той истории с Мальсибером. Тебе было нехорошо, и Регулус подхватил тебя. Как, по-твоему, ты вернулся в пещеру? — Я… никогда не думал об этом, — тихо признается Джеймс. Марлин кивает. — Что ж, справедливо. Это были тяжёлые Игры. Одни из самых жестоких, если хочешь знать моё мнение. О них ещё долго будут говорить. — Хотелось бы, чтобы это было не так, — шёпотом говорит Джеймс. — Я понимаю, — говорит Марлин, и Джеймс чувствует — она действительно понимает. Конечно, понимает — она ведь тоже Победитель. — Послушай, я просто хотела сказать... То, что ты сказал о Вэнити и Ходже во время тура — это многое значило. — Марлин, — хрипло отзывается Джеймс, мгновенно ощущая, как в горле встает ком. — Нет, послушай, — она не отводит взгляда, который светится решимостью и яростью. — Всё вышло немного сумбурно, да. Но это было по-настоящему. Вот что важно. Ты был прав, и я благодарна тебе за то, что у тебя хватило смелости сказать это вслух. Многие слишком долго молчали, Джеймс. А ты сказал об этом при первой же возможности. — Это всё, что я мог сделать... и всё равно этого недостаточно, — шепчет Джеймс. — Они заслуживали большего. — Но то, что они этого не получили — не твоя вина, — спокойно говорит Марлин. И эти слова будто сбрасывают с него незримые цепи — простое человеческое прощение, которое проникает куда-то глубже сознания и незаметно освобождает от тяжести, о существовании которой он и сам толком не подозревал. Словно многолетний груз, незаметно сдавливавший его плечи, начинает спадать, оставляя его почти потерянным перед ощущением внезапной лёгкости. Всё это время ему казалось, что мир давит на него непомерной тяжестью. Но Марлин, ментор Вэнити и Ходжа, та, которая пыталась спасти их — не винит его за то, что он не сумел этого сделать. И вдруг дышать становится немного легче. — Спасибо, — едва слышно шепчет Джеймс, часто моргая, пытаясь сдержать подступающие слёзы. — Мне правда важно было это услышать. Особенно от тебя. Потому что... ну, я знаю, я тебе не особо то и нравлюсь... — Дело не в этом, Джеймс, — тихо говорит Марлин. — Ты мне нравишься. Просто... — она вздыхает, а затем натянуто улыбается ему, — я всё ещё учусь снова быть мягкой. Пока получается так себе, поэтому иногда я бываю просто невыносимой, и вдобавок к этому я еще и дерьмовый ментор с перспективой запоя на горизонте. И даже не начинай расспрашивать о моей личной жизни — там сейчас такой пиздец, что я всерьёз могла бы жаловаться на это часами. Джеймс моргает. — О... Ну, если хочешь, то вперед. Если тебе нужно выговориться. Марлин устраивается поудобнее, пока они продолжают медленно покачиваться из стороны в сторону. — Ладно. Твой стилист, да? Та самая, которая выглядит как чертова богиня? Так вот, представляешь, она говорит, что мы с ней друзья...

~•~

Сириус изо всех сил старается уберечь Регулуса от назойливого внимания, которое тот неизбежно привлекает, стоит ему едва отойти от Джеймса. Но, честно говоря, Сириус, блять, просто отстойно справляется. Когда Священные собираются вместе, их энергия становится практически неуправляемой, и, увы, сейчас вся её сила обрушивается на Регулуса. Люди вокруг будто магнитом притянуты к нему — любопытные, жадные до общения, требующие всё больше. Они расспрашивают о Джеймсе, обсуждают их отношения, раздают ненужные советы и поют дифирамбы. Большинство из них просто наслаждается звуком собственного голоса, и Регулусу чаще всего достаточно лишь кивнуть или пробормотать что-то невнятное в ответ — этого вполне хватает, чтобы удовлетворить их. Ему следовало бы улыбаться и смеяться вместе с ними, но, как замечает Сириус, это даётся ему с трудом. Поэтому Сириус берёт всё на себя: улыбается, когда улыбаются они, смеётся, когда смеются они — копирует их реакции, ведь, в конце концов, только этого они и хотят. Он почти уверен, что его тактика работает. Некоторые, похоже, чувствуют, что Регулус их на дух не переносит, но предпочитают убедить себя в обратном ради собственного спокойствия. В конце концов, Сириус избавляет брата от большей части этого неприятного внимания единственным доступным ему способом — отправляет его танцевать с одним из наиболее доброжелательных спонсоров. Этот человек — на редкость застенчивый. У Сириуса не так много любимчиков среди спонсоров, но Хьюи Рутледж, без сомнений, входит в их число. Он человек с большим сердцем, хоть и с весьма скромным состоянием. Как правило, он может позволить себе сделать лишь одно-два пожертвования в год, и никогда — в пользу Пожирателей смерти. Хьюи всегда выбирает тех, кто оказался на грани, в самом уязвимом положении. Именно он пожертвовал средства, чтобы Фрэнк передал Айрин горячий суп, который в той пещере все смогли разделить между собой для того, чтобы согреться. Регулус не в восторге, что ему придётся танцевать с совершенно незнакомым человеком, но, судя по всему, испытывает облегчение, избавившись от гнетущего внимания остальных. А главное — он доверяет выбору Сириуса, раз уходит без возражений. Сириус же, напротив, полностью сосредоточен на деле. Убедившись, что Джеймс в надёжных руках Марлин, Регулус остаётся в пределах их видимости, а Пандора находится с Эммелин, он переводит взгляд на противоположную сторону зала, высматривая свою цель — ту, на которую ранее указала Пандора. Его губы трогает улыбка, когда он уверенным шагом направляется к ней. Ловким движением он перехватывает руку следующего главного распорядителя игр, подносит её к губам и касается легким, почти мимолётным поцелуем в тот миг, когда она оборачивается. — Мисс Макгонагалл, — приветствует Сириус с тёплой улыбкой, продолжая мягко удерживать её руку и глядя на неё сквозь ресницы с едва уловимым кокетством. — Кажется, нам ещё не довелось познакомиться. Макгонагалл — женщина в возрасте, с благородной проседью, изящно убранной от лица, облачённая в винтажное платье А-силуэта. Сириус не может отвести взгляда от узоров, проступающих сквозь полупрозрачные рукава — татуировки спускаются от плеч до самых запястий. Большинство из них выглядят старыми, словно сделаны ещё в юности, но среди них есть и свежие, намекающие на то, что она продолжает пополнять этот живой узор. В Святилище это не редкость — там, в отличие от дистриктов, у людей есть возможность обращаться к профессионалам. А вот в дистриктах жителям приходится делать татуировки самостоятельно, рискуя занести инфекцию, ведь у них нет возможности получить квалифицированную медицинскую помощь, если что-то пойдёт не так. Конечно, находятся те, кто решается украсить своё тело, но это скорее исключение, чем правило — и уж точно не в таком количестве. Одна-две татуировки — ещё возможно. Но целые рукава? Нет, такое определённо встречается только в Святилище. Макгонагалл обладает пугающей красотой — в её пронзительном взгляде читается стальная решимость, осанка безупречно пряма, а крепкие мышцы, проступающие под тканью платья, говорят о силе, закалённой годами. Она смотрит на окружающих так, будто ни один из них не стоит её внимания. Даже фирменная, обезоруживающая улыбка Сириуса разбивается о холод её взгляда. Макгонагалл смотрит на него так, словно даже если бы он загорелся, она бы и не плюнула в его сторону. Сириус в восторге. Такой собеседник — драгоценное исключение из привычных масок, которые так любят на себя примерять Священные. А вызовы — его стихия. — Что ж, не думаю, что нам уже доводилось встречаться, — отвечает Макгонагалл, плавно высвобождая руку и оборачиваясь к нему. Её бровь едва заметно приподнимается, создавая впечатление лёгкого удивления. — Тем не менее, ваша репутация опережает вас, мистер Блэк. — Знаете, далеко не всему, что говорят, стоит верить, — парирует Сириус, не отводя взгляда. — Некоторые вещи лучше проверять лично. Я всегда за то, чтобы удостовериться во всём на собственном опыте. В уголке губ Макгонагалл едва заметно дрогнула улыбка — лёгкий, почти неуловимый отблеск насмешки. Это не та реакция, к которой привык Сириус. Обычно его флирт если и не покоряет с первого слова, то как минимум заинтересовывает, и возраст собеседника здесь не имеет никакого значения. Но она... Она остаётся невозмутимой — Макгонагалл совершенно невосприимчива к его обаянию. И это неожиданно делает Сириуса тем, кто оказывается заинтересованным. О да, он определённо любит, когда его могут удивить. — К несчастью, ваша... репутация не вызывает у меня ни малейшего интереса, так что, полагаю, тратить на вас своё время — пустая затея, — невозмутимо произносит Макгонагалл, безжалостно обрубая его попытку превратить беседу в игру. И, о... Сириусу это нравится. Он не хочет, чтобы нравилось, ведь через полгода именно она станет лицом Игр — олицетворением смерти, боли и жестокости. Но ничего не может с собой поделать, потому что за время, что он проводит в Святилище, он не встречал ещё ни одного человека, который столь откровенно и бесцеремонно не желал бы от него абсолютно ничего. Но отступать — не в его стиле. Сириус расплывается в ещё более широкой улыбке, приподнимает брови, и, пряча азарт под лёгким, беззаботным тоном, бросает: — Значит, вы не хотите выяснить, насколько правдива моя репутация лучшего танцора в этом зале, мисс Макгонагалл? Макгонагалл медленно моргает. Сириусу приходится прикусить язык, чтобы сдержать рвущийся наружу смех, когда он замечает, как в её взгляде вспыхивает осознание, за которым следует едва уловимое движение уголков губ и лёгкий наклон головы — почти незаметный, но красноречивый жест, в котором скользит тень уважения — молчаливое признание того, что её переиграли. Ведь, видите ли, она была уверена, что он пытался соблазнить её. И, ладно, в каком-то смысле так оно и было — но, разумеется, Сириус никогда бы не довёл дело до конца, как он, впрочем, никогда и не доводил. Ему и не нужно. Его образ главного сердцееда Святилища — любимчика публики, объекта вожделения — известен всем, но никто не обсуждает это в открытую. Вернее, обсуждают, но за его спиной. А вот сказать об этом прямо ему в лицо — совсем другое дело. Теперь Макгонагалл загнана в угол: ей остаётся либо признать поражение, либо сознаться, что она всерьёз ожидала, что он предлагает ей свои сексуальные услуги. Большинство людей не осмелились бы на такое — не хватило бы ни духа, ни раскрепощённости, но Сириус быстро осознает — Макгонагалл определённо не такая, как большинство Священных. — Меня нисколько не интересуют ваши... сомнительные ухаживания, которые, по слухам, вы раздаёте, как леденцы, — уточняет Макгонагалл, протягивая ему руку. — Но от танца я не откажусь. Сириус смеётся, он не может сдержаться. Звонкий, искренний смех вырывается прежде, чем он успевает его подавить. Лучезарно улыбаясь, он бережно берёт её ладонь, приподнимает и ведёт к центру зала. — Что ж, приятно знать, — с усмешкой протягивает он. — Тогда прошу вас... Минерва, верно? — Мисс Макгонагалл будет вполне достаточно, — отрезает она без тени сомнения. — Разумеется, мисс Макгонагалл. Если пожелаете, можете звать меня по имени, — задумчиво произносит Сириус, уважительно касаясь её талии и мягко увлекая женщину в плавный танец. Их движения элегантны и точны, идеально совпадают с ритмом музыки. Макгонагалл безупречно держит темп, так же непринуждённо, как и он сам. Сириус делает мысленную пометку: обращаться к ней так, как она того требует. Раздражать её или, что хуже, вызывать её недовольство — последнее, что ему нужно, особенно когда вскоре в её руках окажутся жизни его будущих трибутов. Но если она когда-нибудь назовёт его по имени — это будет намёком на некую степень близости. И он может только надеяться, что этот момент настанет. Ведь Сириус знает, как играть в эту игру. Очаровывать Священных — его конёк. Большинство из них — пустые, безвольные марионетки, которыми он без труда может манипулировать. Но встречаются и те, с кем приходится повозиться. У каждого есть свое слабое место. И он намерен найти её. — Довольно много людей, — негромко замечает Макгонагалл, скользнув пристальным взглядом по танцующим вокруг. Они плавно движутся мимо Джеймса и Марлин. Джеймс, завидев Сириуса, вскидывает руку в приветственном жесте, сияя от радости, как взволнованный щенок, чем невольно вызывает у Сириуса улыбку. Марлин же, похоже, даже не замечает их — слишком увлечена своей триадой о том, что кольцо в качестве подарка несёт в себе глубокий символизм. Макгонагалл на мгновение задерживает взгляд на Джеймсе, прежде чем они снова закружатся в танце. — Жаль, что Горация Слизнорта здесь нет, — отмечает она. — Ему бы понравилось увидеть плоды своих трудов. — О, в этом я даже не сомневаюсь, — протягивает Сириус, бросая на неё быстрый взгляд. Она уже смотрит на него, её лицо остаётся непроницаемым. Интересно, что именно она знает? У него есть догадки, почему Слизнорт отсутствует. Скорее всего, он мёртв. И Сириус ничуть не сожалеет о том, что приложил к этому руку. Реддл, вероятно, казнил его за то, что тот позволил Джеймсу и Регулусу победить вдвоем, а идею об этом в его голову вложил именно Сириус. И он ни капли не раскаивается. — Довольно отважный поступок — позволить двум трибутам стать победителями, — спокойно говорит Макгонагалл. — Должна признать, за то время, что я знаю Горация, он ни разу не производил впечатления особо отважного человека. — Да, пожалуй, его сложно назвать таким, — соглашается Сириус, не отводя взгляда. Потому что он думает... Нет, он почти уверен — она знает, что это был он. — Возможно, нужен был кто-то более отважный, чтобы склонить его к этому решению. — Может и так, — бормочет Макгонагалл. — А что насчёт вас, мисс Макгонагалл? — Сириус чуть склоняет голову набок, в его глазах загорается любопытство. — Вы бы назвали себя отважным человеком? — Без сомнений, — отвечает она. А затем улыбается, чуть заметно, почти загадочно. — Но меня не так-то просто склонить к какому-либо решению. — Да, полагаю, Гораций Слизнорт думал так же, — тихо произносит Сириус, позволяя этим словам, словно расплавленному серебру, мягко стекать с его языка, обволакивая воздух невысказанной угрозой. Если он не может её очаровать, быть может, ему удастся её запугать. — И к чему это его привело? — Никто не знает, — Макгонагалл не теряет лёгкой улыбки, что прячется в тонких, изящных морщинках у уголков губ. И Сириус понятия не имеет, что с этим делать. — Но я знаю одно — Гораций Слизнорт был глупцом, мистер Блэк. А я — нет. Оказывается, запугать Минерву Макгонагалл так же непросто, как и завоевать её расположение. К ней не так-то просто подступиться. Кто она, чего она добивается и какой станет в роли главного распорядителя игр — остаётся загадкой. Но Сириус не собирается отступать. Она не допускает между ними даже намёка на близкие отношения. Но он всё равно продолжит пытаться. Впервые он встречает кого-то из Священных, кто бросает ему настоящий вызов. И, быть может, это глупо, но он с нетерпением ждёт того, что будет дальше.

~•~

Хьюи Рутледж — тихий, застенчивый человек, который краснеет до кончиков ушей каждый раз, стоит Регулусу лишь на него взглянуть. Он тут же начинает заикаться, путаться в словах, стоит ему попытаться заговорить, а когда Регулус отвечает — обычно односложно и редко — Хьюи замирает, распахивает глаза и вслушивается, словно ловит каждое его слово. Он чуть выше Регулуса, широкоплечий, с вьющимися светлыми волосами, бледно-зелёными глазами и такими глубокими ямочками на щеках, что в них можно утонуть. Хьюи вежлив, тактичен и, к удивлению Регулуса, обладает элементарной человеческой порядочностью — чем не может похвастаться большинство Священных, особенно спонсоры. Но больше всего в нём Регулусу нравится то, что Хьюи совершенно не интересуют его Игры или отношения с Джеймсом. Нет, его интересует сам Регулус — не Победитель и не герой придуманной любовной сказки, а обычный человек из плоти и крови. И хотя обычно Регулус терпеть не может говорить о себе, сейчас он вдруг ощущает, что это… приятно. — Так значит, ты только пишешь? — осторожно спрашивает Хьюи, словно боясь ненароком обидеть. — Или рисуешь тоже? — Нет, — отвечает Регулус. — Только пишу. Хьюи кивает. — В каком жанре? Поэзия? Проза? — В основном поэзия, — бормочет Регулус. — Иногда просто записи в дневнике. Иногда — списки дел. — Тебе нравится упорядочивать мысли, — подмечает Хьюи. Регулус на миг задумывается, а потом сдержанно кивает: — Чаще всего проще изложить мысли на бумаге, чем сказать вслух. — Да, я понимаю, — говорит Хьюи. — Я музыкант, но не певец. Я могу сочинить мелодию, сыграть то, что чувствую, но представить себе, чтобы облачить чувства в слова и спеть… честно говоря, для меня это за гранью понимания. А люди ведь делают это. И я понятия не имею, как. — На чём ты играешь? — спрашивает Регулус. — В основном на пианино, гитаре и скрипке. В детстве ещё играл на флейте, но уже давно не брал её в руки. О, и на казу. В нём я, скажем так, не так уж и плох. — Это вообще считается инструментом? — спрашивает Регулус. Хьюи слабо улыбается, и на его щеках снова появляются ямочки. — Технически — да. Хотя в основном это комедийный инструмент. Но, поверь, иногда он может прекрасно дополнить песню, если применить его к месту. А для собственного спокойствия я отношусь к игре на казу предельно серьёзно — иначе бы чувствовал себя полным идиотом. — У моего брата когда-то был казу, — тихо говорит Регулус, уголки его губ поднимаются в непроизвольной улыбке. — Он сделал его сам, когда ему было девять. В основном он просто… орал в него, и у него даже не возникало мысли, что это может выглядеть глупо. — Да, старшие братья хороши в вещах такого рода, — посмеивается Хьюи. — У меня тоже есть такой. Старший брат, в смысле. Луи никогда не воспринимает себя всерьёз. — Значит, Луи и Сириус прекрасно бы поладили, — замечает Регулус. — Вполне возможно, если бы они когда-нибудь встретились. Только... Луи не интересуется всем этим. Поэтому всё это — на мне. — На тебе, — тихо повторяет Регулус. — Спонсорство. — Ну да, — бормочет Хьюи. — Наши родители были спонсорами. Когда их не стало, нам предложили продолжить это дело. Луи... он не видел в этом смысла. Понимаешь, Рутледжи — не какая-то супер богатая семья, но наши родители верили, что даже малая помощь способна что-то изменить. Редко бывает, что удаётся кого-то действительно спасти, но если можно хоть немного облегчить кому-нибудь жизнь на арене, то стоит попробовать это сделать. — И тебя это не расстраивает? — осторожно спрашивает Регулус, не отводя от него взгляда. Хьюи тут же краснеет, словно его поймали на чём-то сокровенном. Он едва касается Регулуса, держится почти несмело, но видно, как ему хочется податься ближе. — Я... ну... — запинается Хьюи, неловко сглатывая. — Я не знаю. Наверное, раньше — да. Когда-то я думал, как Луи. Но в первый же год, когда я стал спонсором, мне удалось передать воду одному трибуту. Он страдал, ему было больно... и когда он получил эту воду, когда почувствовал хоть немного облегчения... это стоило всего. Даже несмотря на то, что он всё равно не выжил — я смог хоть как-то облегчить его страдания. И тогда я понял, что не могу иначе. Если не я, то кто? — Хочешь, я открою тебе тайну, Хьюи? — шепчет Регулус, мягко притягивая его ближе. Он чувствует, как у Хьюи перехватывает дыхание, когда он шепчет ему на ухо. — Если бы ты этого не сделал... ничего бы не изменилось. Ничто на арене не облегчает страданий. Когда Регулус отстраняется, Хьюи бледен. Он не находит слов. И Регулус с какой-то горькой, почти злорадной радостью наблюдает, как прямо на его глазах мир Хьюи рушится. Это приносит странное удовлетворение, пусть и жестокое. Конечно, Хьюи далеко не худший спонсор, он явно искренне желает помочь — редкость среди Священных. Но он ослеплён своей верой в собственную помощь и даже не задумывается, что проблема в самой системе. Он должен задуматься. Регулус надеется, что он задумается. Он надеется, что Хьюи вспомнит всех тех, кого пытался спасти, всех тех, кого не пришлось бы спасать вообще, если бы арены просто не существовало. Регулус надеется, что эти мысли не будут давать Хьюи спокойно спать по ночам. Это несправедливо. Это жестоко. Что может сделать Хьюи, даже если вдруг прозреет? Ничего. Сломать систему ему не по силам. Но, в конце концов, несчастье любит компанию. А Регулус уже давно забыл, что такое спокойный сон. Внезапное громкое покашливание разрывает натянутую тишину. Регулус и Хьюи вздрагивают и одновременно отводят взгляды в сторону, натыкаясь на Джеймса, стоящего неподалёку с непроницаемым лицом, на котором застыла тонкая полоска губ. Хьюи подскакивает на месте и делает торопливый шаг назад, стремясь увеличить расстояние между собой и Регулусом, а его лицо вспыхивает таким ярким румянцем, что кажется, что его кожа вот-вот вспыхнет. — Ты уже достаточно натанцевался с моим партнёром по танцам. Теперь я забираю его обратно, — голос Джеймса звучит коротко и резко, словно отточенный клинок. Бросив на Хьюи последний тяжёлый взгляд, он без лишних церемоний встаёт между ним и Регулусом, уверенно обвивает рукой талию последнего и легко уводит его прочь. — Бедный Хьюи. Кажется, у него сегодня просто ужасный вечер, — успевает подумать Регулус, чувствуя, как губы предательски дрожат в сдерживаемой усмешке. — О да, бедный Хьюи, — бормочет Джеймс, отводя их всё дальше, пока Регулус не может даже обернуться и поймать взглядом Хьюи. Он пытается — и слышит, как у Джеймса скрипят зубы. — Ну и кто теперь ревнует? — лениво бросает Регулус, обвивая руками его шею и почти бессильно прижимаясь к нему. Джеймс такой тёплый... невыносимо обжигающе тёплый. И до безумия красивый. Честно, Доркас просто ужасно коварна — она одела его в мягкую сливовую рубашку, обтягивающую плечи и подчёркивающую мускулы на руках, но при этом ткань плавно струится при каждом его движении. Воротник чуть спадает, открывая непристойную впадинку на шее и кусочек ключиц. В сочетании с темно-коричневыми брюками и элегантной обувью, при взгляде на него у Регулуса текут слюнки. И у него еще хватило наглости сказать, что Джеймс выглядит неплохо... «Неплохо» даже близко не передавало сути, особенно когда Джеймс выглядел счастливым. Хотя сейчас Джеймс, конечно, таким не выглядит. Его взгляд острый словно лезвие ножа. — Я смотрел в твою сторону — ты разговаривал с ним. Потом ты шептал ему на ухо, будто рассказывал ему какие-то херовы тайны или... — Так и было, — невозмутимо признаёт Регулус. — Так и было, — эхом повторяет Джеймс, голос его становится ровным. Регулус лениво поднимает бровь: — Ну да. И что? — А то, что тебе не так сильно нравятся люди, чтобы делиться с ними секретами направо и налево! — огрызается Джеймс. — А он что, понравился? — Джеймс. — Что? — Не будь дураком, — сухо обрывает Регулус. Джеймс хмурится ещё сильнее: — Ты делаешь из меня дурака. И о, он явно в тебя втюрился. Даже в глаза мне смотреть не мог, этот гребанный... — Джеймс, — перебивает Регулус, едва сдерживая смех. — Я его убью. Теперь я делаю это — убиваю людей. Однажды уже убил и, как оказалось, могу сделать это снова, — мрачно заявляет Джеймс. — Он что, заставил тебя с ним танцевать? Почему ты не пришёл ко мне? Если он хоть немного позволил себе лишнего, клянусь, я убью... — Успокойся, идиот, — фыркает Регулус, покачивая головой. Джеймс всё ещё выглядит взбешённым, но в его обиженной физиономии уже начинает проступать что-то щемящее, близкое к щенячьему выражению. Регулусу почти хочется прижать его к себе и утешить... Почти. Он сдерживает себя, потому что иначе просто сгорел бы от стыда. — Ты был занят с Марлин, помнишь? — мягче напоминает он. — Сириус отправил меня с Хьюи. Наверное, чтобы отвести от толпы стервятников, окруживших меня со всех сторон. Хьюи не так уж плох — немного наивный, но у него хорошие намерения. — У него намерения залезть тебе в блядские штаны, — отрезает Джеймс. Регулус закатывает глаза, на что Джеймс тяжело выдыхает. — Я серьёзно. У него на лбу было это написано. — Правда? — Да. Я сразу это понял. Потому что у меня, между прочим, были такие же намерения. Конечно, не только такие, но это уже детали. Главное — я мастер распознавать такое. Регулус раздражённо вздыхает: — И тебе не пришло в голову, что я не из тех, кто стал бы потакать ему? — Это было до того, как ты начал нашептывать секретики ему на ушко, — мрачно бормочет Джеймс. — Ты ведь никогда мне на ушко секретики не шепчешь. — Да, понимаю, какой это удар для мужчины, которому я действительно хотел позволить залезть себе в штаны, — сухо замечает Регулус. — Может быть. Но теперь мне грустно вспоминать об этом, так что это уже не считается, — отвечает Джеймс. — Несмотря на печальные воспоминания, я все помню достаточно хорошо, чтобы знать, что то, что было тогда, точно считается, — бросает Регулус, подняв бровь. Джеймс выглядит так, будто разрывается между своим волнением и вниманием к этой теме. Его легко отвлечь на вещи, которые его интересуют — Регулус любит называть их «блестящими темами». Темами, на которых Джеймс сразу зацикливается, когда о них заходит речь, всегда, без исключения. Секс, Регулус и секс с Регулусом — это очень блестящие темы, как заметил Регулус. К тому же Джеймс не всегда может делать две вещи одновременно, особенно если они противоречат друг другу как, к примеру, волнение и наслаждение. — Я больше не хочу говорить о Хьюи. Давай никогда не упоминать Хьюи, — предсказуемо объявляет Джеймс. Он притягивает Регулуса чуть ближе, сканируя его лицо, приоткрыв губы. — Я... о, я опять забываю о своих границах. — Нет, ничего подобного, — спорит Регулус. — Ты... тебе это всё на пользу, честно. Особенно если мы будем пить чай. Мы... ты все еще хочешь? Лицо Джеймса смягчается. — Да, конечно. Что, ты думаешь, я передумал за последние тридцать минут? — Нет, я просто... — Регулус не заканчивает фразу, прочищает горло и отводит взгляд. Он не хочет быть тем, кого надо убеждать, просто внутри него теперь всегда есть ужасное крадущееся сомнение, оно выползает откуда-то из глубин и всё равно пробивается на поверхность, сколько бы раз он ни пытался его подавить. Он теперь никогда ни в чем не уверен, и вряд ли это из-за арены. Возможно, арена всё усугубила, но это всегда было в нем, сколько он себя помнит. — Мне нравится твой чай, — говорит Джеймс. — Может, у меня предвзятое отношение, но он вкуснее, чем у всех остальных. Как ты его делаешь? Регулус хмыкает и легко говорит: — Я плюю в него. Джеймс отвечает незамедлительно: — О, это всё объясняет. Плечи Регулуса начинают невольно трястись, он прижимается к Джеймсу и изо всех сил заглушает смех. Он чувствует, как Джеймс смеётся, как рыхлый баритон вибрирует у него в груди — глубокий и прекрасный. — Ты бы… — Регулус давится очередным беззлобным смешком, слегка задыхаясь. — Погоди, ты бы действительно выпил мой чай, если бы я туда плюнул, Джеймс? — Любовь моя, я бы дал тебе плюнуть мне прямо в рот, — объявляет Джеймс абсолютно без стыда в голосе. — О, твою ж… — Регулус даже не успевает договорить, снова позволяя себе раствориться в смехе, уже не в силах остановить его. Джеймс такой смешной. Регулус ненавидит это, всегда ненавидел и одновременно с этим не ненавидит совсем. Джеймс все еще тихо и легко смеется, когда возражает: — Разве есть причина, почему я не должен? Мы целовались раньше, и много раз! Ты буквально засовывал свой язык мне в рот. Технически мы уже обменялись слюной, если подумать, так что, знаешь, если у тебя когда-нибудь возникнет желание избавиться от посредников... — Прекрати. Заткнись, хватит, — хрипит Регулус, зарываясь лицом в плечо Джеймса и прижимаясь к нему. Живот болит от смеха, который никак не утихает. — Просто заткнись и танцуй со мной. — Ага, хорошо, — мягко говорит Джеймс, проводя рукой вверх и вниз по спине Регулуса, прижимая его к себе, пока они качаются в такт музыке. И это все, чем они занимаются какое-то время. Это чертовски хорошо. Честно говоря, это не должно быть так хорошо. Регулусу не нравится чувствовать на себе руки, но Джеймс... Что ж, возможно, не стоит удивляться тому, что Джеймс оказался для него исключением. Вначале, сразу после арены, это почти всегда было невыносимо, но теперь Регулус начинает надеяться, что ему становится легче, становится лучше, если это вообще возможно. Ночью, когда он старается отдыхать, все иначе, и он не может объяснить почему. По какой-то причине, когда он пытается уснуть, быть рядом с кем-то, чувствовать кого-то — единственное, что ему помогает. Но когда он бодрствует, всё совсем не так. Он не знает, что говорит о нём эта способность принимать комфорт только в моменты, когда знает, что не будет его осознавать. Но эта неделя показала ему, что, возможно, это пройдет. А может, уже проходит. Ему так хорошо, когда Джеймс рядом, хотя сейчас он не собирается засыпать. Ничто внутри Регулуса не хочет отстраниться и замкнуться в себе, он хочет остаться вот так навсегда. Он думает, что это хороший знак. Так и есть, верно? Он хочет, чтобы это был он. При этом Регулус не имеет ни малейшего представления о том, как он смог бы предложить Джеймсу секс. Не то чтобы он думал, что это всё, чего хочет Джеймс, честно. Он вполне уверен, что Джеймс никогда не займётся с ним сексом, если Регулус так захочет, и даже не расстроится, потому что, конечно же, он не сделает этого. Тем не менее, это то, что Регулус хотел бы дать ему и хотел бы позволить себе, по крайней мере однажды. Одна из главных проблем заключается в том, что Регулус не может дать Джеймсу увидеть свои шрамы. Он видел не все. Их не видел никто, кроме Барти, и даже Барти не сдержал против них шокированного вздоха. Он быстро справился и привык, продолжая вести себя так, как будто их и не было, именно поэтому Регулус и позволил ему их увидеть. Потому что он знает, что может рассчитывать на Барти. Он делает именно то, чего Регулус от него ожидает. Он стабильный, всегда. Он — самая стабильная часть жизни Регулуса. Но Джеймс... Что ж, для Джеймса все иначе, не так ли? Хотя бы потому, что эта тема ему ближе. Регулус ужасно боится, что либо Джеймс увидит его шрамы и тогда взглянет на него с другой стороны, либо посмотрит на него и станет винить себя, либо просто увидит и вернется обратно на арену, а может быть, и всё вместе. Регулусу и самому практически невыносимо смотреть на себя. Он не хочет обременять этим и Джеймса. Джеймс вдруг издает тихий звук недовольства, и глаза Регулуса тут же распахиваются. Он не уверен, что у него когда-нибудь пропадет желание уничтожить всё, что приносит Джеймсу любое несчастье. Ему кажется, он бы обескровил весь мир, если бы это означало, что Джеймс больше никогда не будет грустить. — Что такое? — шепчет Регулус. — Моя нога, — бормочет Джеймс. — Она... я слишком долго стою и танцую. И я не взял с собой трость... — Тебе нужно присесть? — спрашивает Регулус, отклоняясь. — Мы можем взять что-то из еды. Сделать перерыв. Ночь почти закончилась, Джеймс. Джеймс ему улыбается. — Да, спасибо. Тогда они переплетают руки и идут искать столик, за который можно сесть. Регулус заставляет Джеймса присесть и занимает место себе, а затем идёт за закусками, уворачиваясь от людей, как может. В один момент Марлин помогает ему, добраться до столика с напитками, подрезая кого-то. Сириус всё ещё танцует, и Фрэнк, кажется, тоже. Когда Регулус направляется обратно к столу, он видит Эммелин и Пандору, которые заняли стулья рядом с Джеймсом, чтобы этого не смогли сделать Священные. Регулус благодарен, правда. Он садится рядом с Джеймсом и слушает, как все вокруг болтают, наблюдает, как Джеймс светлеет в окружении людей, с которыми ему действительно приятно проводить время. Несколько Священных подходят поболтать с ним и Регулусом, но Джеймс сам справляется с большинством из них, и это, наверное, к лучшему. Это действительно не сильная сторона Регулуса. Ему, конечно, обидно, что он не так сильно помогает Джеймсу, но,в его защиту, старается изо всех сил. Просто его стараний никогда не достаточно. Он уже привык. Они как раз заканчивают есть, когда музыка обрывается, заставив танцующих остановиться и повернуться к балкону, что возвышается над всеми в дальнем конце зала. Реддл стоит там, осторожно постукивая ложкой по бокалу с вином. Регулус чувствует, как его сердце сжимается от страха. Сириус говорил ему, что это произойдёт. Что ночью Реддл выйдет в какой-то момент и произнесет речь в честь Победителя, как делает каждый год, просто в этом году их будет двое. Конечно же, напоказ, так что всё будет именно так, как сказал Сириус. Пустые слова и безжизненное торжество. Несвятость. Реддл — самый несвятый человек, которого Регулус когда-либо видел. В конце Реддл поднимает свой бокал за Джеймса и Регулуса, требуя, чтобы все повернулись и проявили уважение, и все подчиняются. Но Регулус смотрит прямо на Реддла, сердце звенит у него в ушах, поэтому он в мельчайших деталях видит, как тот ловит его взгляд и медленно мотает головой. Сердце Регулуса пропускает удар, потому что он точно знает, что это значит. Он считывает послание громко и ясно. Реддл не убеждён.

~•~

Доркас то и дело бросает взгляд на дверь. Она пытается удержать себя, заставить сосредоточиться, потому что то, что говорит Минерва, без сомнения, имеет значение. Но... Менторы из других дистриктов, собравшиеся на этот вечер, один за другим покидают зал — а значит, Марлин вот-вот сядет на поезд. В прошлый раз Доркас не успела с ней попрощаться, но теперь… теперь она не хочет упускать этот шанс. Однако долг важнее. Разбор итогов с Минервой не терпит отлагательств. Конечно, окончательные распоряжения поступят от Дамблдора после того, как Минерва предоставит ему отчёт, но Доркас не сомневается — они лишь подтвердят догадки Минервы. Тур Победителей был… сущим безумием, особенно для Ордена. Доркас стала их главным связующим звеном, их глазами и ушами в самой гуще событий. Всё, что происходило за кулисами, все люди, с которыми ей довелось столкнуться — всё проходило через неё. И куда чаще, чем ей хотелось бы, ей приходилось отлучаться, искать способ связаться с Дамблдором, чтобы передать важную информацию. Нарастающие волны беспорядков и бунтов — хороший знак. Война сдвигается с мёртвой точки, время ускоряет свой бег. Теперь, благодаря ей, Орден не просто всегда в курсе событий, а действует, оставаясь на шаг впереди врага. Доркас не знает всего, но она знает главное — перемены неизбежны. И они уже близко. Главная задача Минервы этим вечером, помимо безупречной демонстрации себя как будущего главного распорядителя игр, заключалась в том, чтобы присмотреться к тем, кто мог бы стать для Ордена ценным союзником. Через шесть месяцев именно Доркас предстоит заняться их вербовкой. Фрэнк Лонгботтом — кандидат, в котором Минерва абсолютно уверена. Убедить его станет задачей Доркас. Эммелин Вэнс... Насчёт нее пока нет уверенности, но всё может быть. Ещё один потенциальный союзник — спонсор, некто Хьюи Рутледж. Минерва полагает, что если он не сможет помочь ничем большим, то хотя бы сможет финансировать военные действия. В конце концов, даже война имеет свою цену. — А что насчёт Сириуса? — спрашивает Доркас, нехотя отрывая взгляд от двери и вновь сосредотачиваясь на Минерве. — Ох, мистер Блэк, — задумчиво протягивает та, уголки её губ слегка дрожат в намёке на улыбку. — Он мне угрожал, знаешь ли. Доркас непроизвольно вскидывает брови. — В самом деле? Хотя… наверное, это не должно меня удивлять. Его совершенно напрасно недооценивают. За этим милым личиком скрывается нечто большее, уж это я могу сказать наверняка. — Милое личико, похоже, является его излюбленным оружием, — с лёгким оттенком иронии замечает Минерва. — Однако он умеет быстро адаптироваться и мыслит нестандартно. Он куда умнее, чем кажется. — Он отличный кандидат, — негромко говорит Доркас, ощущая, как в горле встаёт предательский ком. Она изо всех сил пытается подавить внезапный, болезненный импульс не делать этого — не втягивать Сириуса. Даже если он действительно идеально подходит на роль союзника. Одна только его власть над Священными... Минерва задумчиво хмыкает. — Да, ты права. Однако Альбус не одобрит. К тому же все они смогут оказать поддержку восстанию, оставаясь в тени... пока что. Сейчас лучше держать их в стороне. — Но они не смогут вечно оставаться в тени, — Доркас не отводит взгляда. — Дамблдор собирается привлечь их. Вопрос лишь — когда? — Я понимаю, Доркас, ты привязалась к ним. Поверь, я действительно понимаю, — негромко говорит Минерва. — Но на этом этапе не осталось ни единого способа уберечь их от этой войны. Честно говоря, я бы предпочла оставить их в стороне — боги знают, через что им уже пришлось пройти — но ты ведь понимаешь не хуже меня, что всё не так просто. Ты сама видела бунт в Пятом, ту зыбкую грань между жизнью и смертью в Одиннадцатом. А послание Регулуса — Святилище не свято — без сомнений станет главным символом войны, когда битва разгорится по-настоящему. — Вы знаете, откуда он взял эту фразу? — От тебя. Да, я в курсе. Доркас криво улыбается, с печалью и горечью. — Сириус, Регулус и Джеймс, они слишком многое пережили. Они не заслужили быть втянутыми в эту бойню. — Война никогда не бывает справедливой, — соглашается Минерва, отводя взгляд и опуская уголки своих губ. — Они уже принимают участие в ней, Доркас. Хотят они того или нет, но это битва, которой им не избежать. И нам важно, чтобы они... были на нашей стороне, если мы собираемся победить. Мы знали это с того самого момента, когда их любовь стала актом неповиновения, вызовом. Любовь всех троих друг к другу. Сириус, который любит их так сильно, что пошёл на риск, манипулировал Горацием, ставил на кон собственную жизнь — лишь бы они выжили. Регулус, который любит их так сильно, что был готов умереть за них — и он доказал это, войдя в ту реку. Джеймс, который любит их так сильно, что осмелился угрожать Святилищу, когда прежде на это не решался никто. — Они возненавидят меня, когда узнают, — едва слышно произносит Доркас, чувствуя, как сжимается сердце. Минерва молчит, не находя слов утешения. Доркас зажмуривается. — Они не подписывались на войну, Минерва. — Но, тем не менее, война уже здесь, — мягко отвечает та. — И её тень рано или поздно накроет их, хотят они того или нет. — Как долго ещё…? — Доркас запинается, сглатывает, снова открывает глаза и внимательно вглядывается в лицо Минервы. Та медлит, прежде чем, тщательно подбирая слова, негромко произнести: — Думаю, ближайшие шесть месяцев всё будет относительно спокойно. Но после… — Следующие Игры, — шепчет Доркас, хмурясь. Минерва не добавляет ни слова. — Что? — настаивает Доркас. — Что вы знаете? — Ничего, — спокойно отвечает Минерва. Доркас снова хмурится. Она слишком давно знает Минерву — достаточно, чтобы чувствовать, когда та что-то недоговаривает. Но она также знает, что если Минерва что-то скрывает, на то есть причина. Что бы это ни было, значит так нужно. Иногда Минерва утаивает от неё правду просто потому, что хочет уберечь её, хочет не дать войне забрать ещё и её. Минерва в Ордене давно — она первая Священная, кто примкнул к нему. С годами она поднималась всё выше, становясь одной из ключевых фигур в Святилище. Теперь, когда Минерва стала главным распорядителем игр, война переходит на новый, решающий этап. Доркас это прекрасно понимает — и её охватывает страх. Она тоже не хочет, чтобы Минерва пострадала. Но вот они здесь, по собственной воле, каждая желает, чтобы другая не оказалась втянутой в эту бойню, и в то же время они знают, что их участие необходимо. Заботиться о ком-то во время войны — значит играть с огнём. Доркас вновь, почти машинально, бросает взгляд на дверь. — Тебя кто-то ждёт? — спрашивает Минерва. За годы знакомства она успела изучить Доркас вдоль и поперёк. Она слишком хорошо её знает, слишком внимательна к деталям. — Я просто… ну, да, вроде того, — вяло отвечает Доркас. Минерва смотрит на неё долгим, изучающим взглядом. — Сейчас? В такой час? Это не может подождать? — Я… ну, если я… это… мм… — Доркас морщится, чувствуя себя грёбанным подростком, который безуспешно пытается скрыть свою влюблённость от проницательной матери. — Единственное, что приходит в голову — менторы, сегодня они возвращаются обратно в свои дистрикты, — невозмутимо отмечает Минерва. Доркас кашляет, отводит взгляд и нервно барабанит ногтями по столу, острые края царапают гладкую поверхность. Чёрт бы побрал Минерву за её способность видеть людей насквозь. Она молчит, но это уже не имеет значения, Минерва и так всё понимает. Та тяжело вздыхает. — Кто именно? — Марлин, — бормочет Доркас, её плечи бессильно опускаются. Она украдкой бросает взгляд на Минерву и замечает, как та плотно сжимает губы в тонкую линию — признак недовольства. — Что? Не одобряете? — Ты бы назвала её хорошим кандидатом для Ордена? — спокойно спрашивает Минерва. Воздух застывает в лёгких, тело замирает, когда Доркас встречается с пристальным, изучающим взглядом Минервы. Её пальцы судорожно сжимаются в кулак, и она хрипло выдавливает: — Пожалуйста, Минерва. Только не её. Прошу… прошу вас… — Доркас, — голос Минервы звучит мягко. — Не называйте её имя Дамблдору. Не… не делайте этого со мной. Не заставляйте меня вербовать её, потому что я… я… — Доркас сглатывает, её глаза жгут непролитые слёзы. — Я не смогу. Не её. Минерва глубоко вдыхает, на мгновение задерживает воздух в легких, а затем медленно выдыхает. — Хорошо. Хорошо, Доркас, её имени не будет в списке. — Спасибо, — выдыхает Доркас, её голос срывается, а веки опускаются, словно под тяжестью облегчения, которое накатывает внезапно и безжалостно. — У нас не всегда есть выбор, — негромко произносит Минерва, в её взгляде отражается тихая, усталая печаль, когда Доркас снова открывает глаза. — Ты должна знать это лучше всех. Ты хочешь уберечь её, но если бы желания могли менять реальность, мы бы все жили в грёзах. — Тогда позвольте мне хоть ненадолго спрятаться в этих грёзах, — шепчет Доркас. — Пожалуйста. — Ты её любишь? — тихо спрашивает Минерва. — Я не знаю, — признаётся Доркас. — Думаю, я могла бы. Я могла бы любить её. — Иди, — говорит Минерва. Она кивает на дверь и откидывается на спинку стула. — Иди туда, где тебе сейчас нужно быть. Я буду ждать здесь, когда ты вернёшься. Тогда и продолжим. Война ждала до этого момента, подождёт ещё немного. Доркас не требуется второго приглашения — она поднимается резко, стремительно, через мгновение её уже нет. Всю дорогу к вокзалу её мысли заняты только одним — как Минерва смотрит на Поппи — порой так, словно видит её в последний раз. Как она справляется с этим, как живёт, зная, что может потерять её в любой момент, Доркас не знает. Доркас не настолько сильна. И всё же она мазохистка, потому что, увидев Марлин на перроне, забывает, как дышать. На ней костюм холодного голубого оттенка, который Доркас узнаёт мгновенно — это её дизайн. Значит Марлин специально разыскала его в магазине или заказала онлайн. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, галстук небрежно развязан и свисает с шеи, придавая ей ленивую, непринуждённую сексуальность, от которой у Доркас едва не кружится голова. Ей хочется стянуть с неё этот костюм. Боже, как же она красива. И как же она… откровенно пьяна. Это видно даже отсюда. Марлин повисла на Эммелин, заливаясь смехом, её лицо раскраснелось, а ноги с трудом удерживают её в вертикальном положении. Фрэнк стоит рядом, явно готовый в любую секунду подхватить её в случае падения. Но удерживает её именно Эммелин — её руки крепко обнимают Марлин, ладони покоятся на её бёдрах, их тела плотно прижаты друг к другу. И это... это Доркас не нравится. Ни капли. Ни единого, грёбаного мгновения. Запоздало она осознаёт, насколько это лицемерно с её стороны, учитывая, что она спала с Лили, а с Марлин они, в каком-то смысле, всего лишь… друзья. Она не имеет ни малейшего права злиться. Но мешает ли это ей стиснуть зубы? Нет. Нет, абсолютно не мешает. Доркас скрещивает руки, опирается бедром о кирпичную стену и терпеливо ждёт. Марлин явно пьяна — это невозможно не заметить, но, быть может, проницательный взгляд Доркас всё-таки пробивается сквозь её помутнённое состояние, ибо вскоре она замечает её. Как только их взгляды пересекаются, Марлин комично моргает. — Доркас? — зовёт она, отстраняясь от Эммелин, которая, морщится, когда её подруга спотыкается. Эммелин и Фрэнк мгновенно протягивают руки, словно собираются поймать её в случае чего, но Марлин отмахивается от них и неуверенно направляется к Доркас. Её глаза широко раскрыты и блестят, словно покрытые инеем. — Навеселе, да? — мягко спрашивает Доркас. Марлин откашливается, затем опирается рукой о кирпичную стену, чтобы восстановить равновесие. Она выглядит немного смущённой, когда тихо произносит: — Ну, чуть-чуть. — Я вижу, — говорит Доркас. — Я просто… выпила пару бокалов, — бормочет Марлин. — Чтобы вечер казался терпимее, понимаешь. Я нравлюсь Священным гораздо больше, когда я пьяна. Так мне легче смеяться в их окружении. Доркас чувствует, как сердце сжимается от боли. — Не все Священные так считают. На самом деле, ты мне нравишься и в трезвом виде. — Ну, ты ведь не предложишь мне деньги, чтобы спасти жизни моих будущих трибутов, так что, без обид, но на твоё мнение обо мне я особо не полагаюсь, — резко заявляет Марлин. — Помни, между быть навеселе и быть пьяной в стельку проходит тонкая грань, по крайней мере для них, так что, помни об этом, — говорит Доркас, поднимая руки в знак капитуляции, когда Марлин прищуривается. — Я всего лишь говорю, что необходимо найти баланс между двумя этими состояниями, но я не знаю ни одного человека, кто смог бы это сделать. Губы Марлин сжимаются в тонкую полоску. — Но я не могу быть трезвой, Доркас, ты понимаешь? Я их ненавижу. На трезвую голову я... не умею... не знаю, как быть... — Марлин, — мягко перебивает её Доркас, — я не осуждаю тебя. Просто я не хочу, чтобы ты вредила себе ради них, особенно когда это не приведёт тебя ни к чему хорошему. — Я не знаю, что делать, — признаётся Марлин, быстро моргая. — Я не понимаю, как мне и дальше продолжать участвовать в этом. В конце концов, я закончу как большинство других менторов — буду надираться в хлам, постепенно увядать, стараясь убежать от всего этого единственным способом, что остался. Доркас тяжело сглатывает, осторожно берёт Марлин за руку и нежно сжимает её. — Я… я думаю, тебе стоит попробовать бросить пить, Марлин. Может, это звучит слишком строго, но я просто хочу, чтобы с тобой всё было в порядке. Чтобы ты была в безопасности, здорова. Может, тебе стоит поговорить с мамой? Судя по тому, как ты о ней отзывалась, я не сомневаюсь, она не откажет тебе в помощи. — Она… она бы не отказала, — хрипит Марлин. — Просто... я не… — Это нормально — нуждаться в помощи, — шепчет Доркас. Марлин тихо фыркает и отворачивается, её глаза, полные сомнений, опускаются. На миг она задерживает дыхание, а затем, прежде чем снова взглянуть на Доркас, дёргано кивает. — Я не ожидала, что ты придёшь, что будешь здесь. Я не хотела, чтобы ты увидела меня такой… Только не ты. — Эй, всё в порядке, — утешает её Доркас, вновь сжимая её ладонь. — Правда, всё нормально. Я пришла, чтобы попрощаться, ведь в прошлый раз у меня не получилось. — Увидимся ли мы снова в следующем году? — спрашивает Марлин. — Ты снова будешь стилистом в команде Сириуса? Доркас кивает. — Да, буду. Я буду здесь, Марлин. — Может, я бы смогла убедить тебя бросить Сириуса и работать вместе со мной? — шепчет Марлин, чуть ближе придвигаясь к Доркас. — Я уверена, он не ценит тебя так, как могла бы я. — Ах, — слабо смеётся Доркас, — думаю, за такое Сириус бы прибил на меня на месте. — Я бы не позволила, обещаю, — говорит Марлин, наклоняясь вперёд. Её свободная рука обвивает талию Доркас, а губы скользят вдоль её челюсти. — Марлин, — шепчет Доркас. Её глаза закрываются, когда острый приступ тоски пронзает всё её тело. Она боится того, что вот-вот рухнет в объятия Марлин и навсегда потеряется в них. — Ты пахнешь розовой водой, разбавленной сладостью, — выдыхает Марлин, делая резкий вдох, когда её рука, располагающаяся на бедре Доркас, крепко сжимается, а голова наклоняется, чтобы оставить поцелуй на её шее. — Это ты. Разбавленная сладость. Каждый раз ты сдерживаешь всю свою силу, не позволяешь ей проявиться, и я не понимаю почему. — Ты пьяна, — шепчет Доркас, голос её сух, как будто от недосказанности. Осторожно она отпускает их переплетённые пальцы, освобождая Марлин. Марлин фыркает. — Да, но это не значит, что я хочу тебя меньше, когда во мне нет ни капельки алкоголя. — Видимо, когда ты пьяна, тебе хочется всего на свете, — бурчит Доркас, взгляд её скользит по плечу Марлин и задерживается на Эммелин, которая беззаботно беседует с Фрэнком. — Что? — спрашивает Марлин, прослеживая путь её взгляда. Затем она оборачивается и пристально смотрит на Доркас. — Ты… ревнуешь? — Нет, — мямлит Доркас. — Я думала, мы друзья, — насмешливо протягивает Марлин, последнее слово она произносит с едва заметным фырканьем. Доркас сжимает губы. — Мы друзья. Конечно, мы друзья. — Эммелин — моя подруга, — задумчиво произносит Марлин. — Эммелин повезло, — невольно огрызается Доркас, тут же зажмуривая глаза в гримасе. О, черт возьми… Когда Доркас вновь открывает глаза, на губах Марлин появляется улыбка. — Да, но тебе не стоит ревновать. Такой друг, как ты, у меня всего один, и это меня вполне устраивает. Пока что я довольна тем, что у нас такая дружба — такая, какую никто другой от меня не сможет получить. Доркас не может удержаться от того, чтобы не сжать губы и не опустить взгляд, её сердце стучит от боли. Блять, блять, блять. — О, — шёпотом произносит Марлин. — Марлин, — голос Доркас звучит слабо, почти неуверенно. Она поднимает глаза, и тут же жалеет об этом. Боль, отраженная на лице Марлин, бьёт сильнее, чем любое слово. — Блять, — Марлин коротко и резко смеётся, но смех выходит рваным, пустым. Она быстро моргает, будто отгоняя что-то, а затем делает решительный шаг назад и кивает. — Ладно. Знаешь, я даже не понимаю, почему… я просто думала… Доркас качает головой. — Нет. Нет, подожди, всё не так… — И это ты приревновала меня? — недоверчиво спрашивает Марлин. — Чёрт возьми, Доркас, ты ведь понимаешь, как это нелепо, да? Я всегда знала, что у Священных обострённое чувство собственного достоинства и превосходства, но, блять, двойные стандарты — это уже перебор. — Просто... подожди, нет, всё не так, — настаивает Доркас. — Клянусь, это не то, что ты думаешь, Марлин, хорошо? — Нет, это моя вина. Это моя ошибка. Конечно, у тебя есть и другие друзья, — говорит Марлин, сжав зубы. — Она… — Доркас чувствует, как внутри поднимается что-то болезненно-ломкое, и, кажется, если она заговорит, то её голос сорвётся на жалкий стон. — Да, она моя подруга, но у нас не такая дружба, как… у нас с тобой. Марлин приподнимает бровь. — Значит, вы с ней не трахались? Я просто неправильно поняла, да? — Она ждёт. И Доркас, открыв рот, так и не находит, что сказать. Марлин кивает. — Понятно. Выходит, у вас точно такая же дружба, как и у нас… если только ты не хочешь объяснить мне, в чём разница. Доркас хочет. Господи, как же она хочет всё объяснить. Но не может. Потому что если Доркас скажет правду, ей придётся признаться, что её чувства к Марлин гораздо сильнее обычной дружбы. И она знает, что это признание поставило бы Марлин под угрозу. Доркас не может этого допустить. У неё есть обязанности, есть долг — то, что должно быть важнее её желаний. И втянуть в это Марлин — значило бы предать её еще больше. — Пожалуйста, скажи мне, чем это отличается, — хрипло просит Марлин, не отводя взгляда, её голос тих, почти робок. — Я прошу тебя, умоляю. Ты не сделала ничего плохого, но если бы ты только… если бы ты дала мне хоть что-нибудь, хоть малейший ответ, пожалуйста… Доркас хочет подарить ей весь мир. Но может предложить лишь пустоту. Марлин резко сглатывает, и отводит взгляд. Она быстро моргает, отмахиваясь от слёз. Потом она медленно кивает и опускает взгляд на свои ладони, чтобы провести пальцами по кольцу на своём большом пальце. Она поворачивает его раз, другой… прежде чем вовсе снимает его. Под ним — старый шрам, на который она не любит смотреть. Встретившись взглядом с Доркас, Марлин берет её руку, чтобы вложить кольцо в её ладонь, и загибает её пальцы, прежде чем отстраниться. — Нет ничего плохого в том, что у тебя есть друзья, Доркас. Просто я не думаю, что смогу быть одной из них. Не так. Не когда я… — Марлин, — разбито шепчет Доркас, чувствуя, как сердце сжимается, когда Марлин замолкает и отводит взгляд. — Хотя бы оставь кольцо себе. Тебе же не нравится смотреть на тот шрам. — Будет легче смотреть на шрам, чем на вещь, которая бы напоминала мне о тебе, — тихо произносит Марлин. Раздаётся резкий гудок поезда. Время. Марлин снова поднимает глаза, встречаясь взглядом с Доркас. Это не то прощание, которое она ожидала, но это прощание, которое она получила. Без лишних слов Марлин поворачивается и, спотыкаясь, уходит. Её друзья подхватывают её, ведут к поезду и помогают подняться. Ни разу не оглянувшись, она исчезает в вагоне. Доркас стоит, крепко сжимая кольцо в ладони, оно больно врезается в кожу, но она не ослабляет хватки. Доркас жалеет о том, что вообще пришла сюда.

~•~

Последняя ночь в Святилище лично для Регулуса проходит плохо. После целого дня вынужденного общения с людьми он чувствует себя настолько истощенным, что мысль о том, чтобы быть рядом с кем-то, кажется ему пыткой. Поэтому он ускользает на крышу и остается там до тех пор, пока не поднимается солнце. Несмотря на изнеможение, сон не приходит. Это его расстраивает. Регулус всегда скучает по забвению, когда его нет. Рано утром все собираются и садятся на поезд, чтобы отправиться домой. Пандора провожает их, а Доркас не появляется. Они не успели с ней попрощаться, и Регулус задумывается над тем, увидит ли её когда-нибудь снова. До дома поезд идёт быстрее, без остановок. Сириус в угрюмом настроении, мрачный и тихий, явно расстроенный тем, что снова будет вдали от Ремуса. Он в своем «только Джеймс» режиме, в котором Джеймс — единственный человек, который может хоть немного поднять ему настроение. Регулус уже не придает этому такого большого значения. В конце концов, это не настолько несправедливо. Регулус не может винить за это Сириуса, особенно когда сам теперь понимает, каково это, хотя и совсем в другом ключе. Всё дело в Джеймсе. В нём просто есть что-то такое. Что-то утешительное. Что-то непоколебимое и безопасное. Когда все остальные не могут его утешить, Джеймсу всегда это удается. Иногда сердце Регулуса разбивается от того, что Джеймс этого не замечает. Регулус оставляет Сириуса и Джеймса вдвоём, садится в стороне и наблюдает за пробегающим за окном миром, тихий и одинокий, но уже не чувствующий себя таким маленьким. Они проезжают через тоннель в пятом дистрикте, когда Регулус резко оборачивается, откидывая голову в сторону. Он готов поклясться, что мельком увидел написанную баллончиком надпись на внутренней стене тоннеля. Может, у него разыгралось воображение, но ему показалось, что там было написано: «Святилище не свято». Поезд едет слишком быстро, чтобы сказать наверняка, поэтому он медленно опускается на сиденье, нахмурившись. Вопреки своей воле, он думает о том, как хорошо, что Реддл дал понять, что Регулус не смог заставить его передумать или убедить его так, как требовалось. Если честно, Регулус не верит, что мог бы хоть как-то добиться этого. Реддл не кажется ему человеком, который может изменить решение, если что-то задумал. Но, может быть, Регулусу удалось убедить остальных. Как и Джеймсу. Они действительно старались, как бы ни было трудно. Это же чего-то стоит, правда? В любом случае, Регулус чувствует облегчение, когда они возвращаются домой. Он не знает, что дальше, не знает, потребуют ли Священные от него и Джеймса большего в какой-то момент, но он уверен, что шансы на то, что они исчезнут в неизвестности, теперь выше. Скоро появятся новые трибуты, а Сириус — единственный, кто наверняка должен будет вернуться в Святилище. Джеймсу и Регулусу, возможно, не придется, по крайней мере, в ближайшее время. Так что… чаепитие. Регулус думает, что можно начать с него. Честно говоря, он не уверен, чем это будет для них, но он точно не против выяснить. Так будет проще — без груза ожиданий Священных, который давит на них. Что бы они ни делали, как бы всё ни сложилось, это будет их выбор. Это будет не напоказ. Это будет их, и только их. Когда поезд замедляется и останавливается, Регулус сходит первым. Джеймс уже несколько раз вставал, чтобы пройтись, когда этого требовала нога, поэтому он кажется не таким скованным, как в прошлый раз, когда он вернулся домой из Святилища. Регулус задерживается у двери и молча ждёт, пока Сириус выйдет за ним и поможет Джеймсу. Джеймс выглядит достаточно хорошо, чтобы не пользоваться тростью, а просто лениво раскачивает её на ходу. Кажется, он рад, что Регулус их дождался. На его губах играет улыбка, и это красиво, очень-очень красиво. Регулус хочет почувствовать эту улыбку на своих губах, и, поскольку вокруг нет никого, кто мог бы это увидеть, это желание почему-то кажется ему более реальным. Честно говоря, это немного сбивает с толку. Регулус мог бы уйти и просто… пойти домой, но вместо этого идёт вместе с Сириусом и Джеймсом к воротам. Они все молчат, но это не ощущается тяжёло. Наоборот, довольно легко, словно какое-то невысказанное облегчение от того, что они вернулись домой, оставив всю неделю позади. Когда ворота открываются, у них стоят Эффи и Монти. Регулус облегчённо выдыхает внутри, потому что какая-то его часть боялась, что их не будет, что Реддл... А потом Эффи шагает вперед и тихо говорит: — Сириус, Регулус, мне нужно поговорить с вами обоими. И Регулус сразу понимает, что Реддл всё-таки сделал что-то. Просто не с ними. У Регулуса сжимается сердце и скручивается узлом желудок, когда он медленно переводит взгляд на Сириуса, который уже пристально смотрит на него в ответ. Они ничего не говорят, им и не нужно. Джеймс застывает на месте, уставившись на Монти широко раскрытыми глазами, на лице Монти отражается печаль. Без единого слова Сириус и Регулус отходят за Эффи в сторону, молча слушая, пока она объясняет, что их родители трагически погибли из-за несчастного случая. Реддл даже не удосужился оставить тела целыми, чтобы дать их похоронить.

~•~

предупреждение о злоупотреблении алкоголем: марлин пьёт, чтобы справиться с ролью ментора, и в одной из сцен с доркас она пьяна, но ничего страшного не происходит, она соглашается обратиться за помощью, чтобы бросить пить (мы увидим, как она поправится). предупреждение о смерти: вальбурга и орион убиты. Пока не ясно, как именно, всё описано в двух абзацах. известно только, что произошел несчастный случай и «реддл не оставил тел для похорон» - это будет объяснено в следующей главе ладно! хватит болтать, кмк. итак, начнём с того, какая марлин весёлая, и как они сближаются с джеймсом! я говорила, у них будет прогресс! и то, как регулус злится, потому что их танец прервали 😭😭😭 меня очень радует разговор регулуса с хьюи, сорри. типа «ничто на арене не облегчает страданий», СКАЖИ ЕМУ, МАЛЫШ!!! хотя это херово для Хьюи, потому что он действительно хочет как лучше. ревнивый джеймс, мой любимый <3 сорри, но он заставляет меня хихикать и топать ногами, он такой 🥰 лмаоо, только не это: он хочет залезть тебе в штаны, и я знаю это, потому что я ТОЖЕ хочу залезть тебе в штаны, я буду сражаться с ним насмерть! ладно, малыш, успокойся 😭😭😭 серьёзно, с кем ты собрался сражаться??? регулус даже не в курсе, что другие люди СУЩЕСТВУЮТ. но Регулус поднимает тему секса, и джеймс сразу переключается на неё, он ОЧЕНЬ СМЕШНОЙ, я его обожаю. мне нравится, что регулус называет это «блестящими темами», потому что он знает, что джеймс любит всё блестящее, ПОЖАЛУЙСТА 😭 и просто насколько Регулус вырос!!! он так далеко продвинулся!!! он так старается и делает успехи!!! я так горжусь им ☹☹☹ а теперь, чертова минерва макгонагалл!!! икона!!! королева!!! о нет, только не сириус, пытающийся ей угрожать 😭😭😭 ПРОЩАЙ. и да, то, что она будет следующим распорядителем игр, но при этом она в ордене... хм, Что Же Это Может Значить🤔 вся эта сцена между минервой и доркас такая... боже, это такая затравочка на будущую боль, вы даже не представляете. но еще и то, как доркас УМОЛЯЕТ минерву не заставлять ее вербовать марлин, и то, как она потом признается, что могла бы полюбить ее, и думает, что почти полюбила... УБЕЙТЕ МЕНЯ 😭 минерва просто говорит: «иди. иди туда, где тебе нужно быть». оооо, это так жёстко но это печальный день для любителей дорлин (я одна из них, да, я Грустная). просто тот факт, что доркас не сделала ничего плохого, переспав с Лили, так же как марлин не сделала бы ничего плохого, переспав с кем-то другим, но это Все Равно Больно, потому что они испытывают друг к другу чувства, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ того, что Доркас чувствует, что не может ничего с этим поделать, потому что Ей Нужно Защитить Марлин. и это одна из тех ситуаций, когда марлин не может быть просто «другом» дорки, она чувствует гораздо больше, поэтому ей нужно было сделать шаг назад и поступить так, как лучше для нее, и дорки НИЧЕГО не могла с этим поделать, потому что это подвергло бы марлин опасности. кольцо... мы еще увидим это кольцо. оно важное. не волнуйтесь, доркас и марлин обязательно увидятся снова. в их истории ещё будет много всего, обещаю. но боже, это противопоставление, когда минни говорит: «если бы желания могли менять реальность, мы бы все жили в грёзах», а доркас отвечает: «тогда позвольте мне хоть ненадолго спрятаться в этих грёзах», а потом грезит/желает, что лучше бы она не ходила прощаться с марлин из-за того, чем все закончилось. мне было так больно, как будто кто-то наступил мне на сердце 😭 а потом возвращение домой!!! эффи и монти живы и здоровы, а вальбурга и орион... нет. динь-дон, сучки умерли. все: хочется, чтобы они просто сдохли. я: ваше желание для меня закон. лмаоооо, нет, но, какими бы дерьмовыми они ни были, это не то, чему регулус (и сириус) обрадуются, очевидно. это сложная штука, и она более подробно раскрывается в следующей главе. ПОЧЁТНЫЕ УПОМИНАНИЯ: - джеймс «плюнь мне в рот» поттер — он сын своей матери, это нельзя отрицать 💀 - маленькая история с казу о том, как сириус заставил регулуса улыбнуться - регулус «я бы выпил из мира всю кровь, если бы это означало, что Джеймс больше никогда не будет грустить» блэк всегда готов в любой момент Разъебать Всё при малейшем признаке дискомфорта джеймса - то, как сириус грустит из-за того, что оставляет ремуса одного и хочет быть только с джеймсом :( - «когда все остальные не могут его утешить, джеймс всегда может» 😭 - марлин уверена, что может надрать регулусу зад, и дразнит его в знак солидарности с сириусом, а также «реджинальд» лмаооо - ревнивая доркас!!! - марлин в костюме!!! - марлин соглашается бросить пить <3 - сириус, делающий всё, чтобы защитить Регулуса от священных😭 - минни абсолютно не впечатлена сириусом лмаооо (это изменится) ну, вот и всё, в общем-то!