Kissing her but imagine you

Это всегда трудно – целовать её, но представлять тебя. Я весь сознательный возраст убеждал себя в неправильности таких вещей. «Ведь парень должен быть с девушкой», – твердил отец, когда однажды, за ужином, я прервал нагнетающую тишину рассказом о мальчишке из класса, таком нескладном коротышке, которому, как оказалось, нравился одноклассник. Он проболтался об этом одному из "приятелей“, ну а потом эта новость распространилась чуть ли не по всей школе. Бедного паренька высмеяли перед классом, обозвав педиком и прочими неприятными словами, стали презирать. Конечно, я не знаю, как он сейчас, потому что мама мальчика забрала документы из школы, придя как-то раз посреди контрольной, и теперь он не учится у нас. Но мне было так жаль одноклассника, что даже обидно. Нельзя же так! Почему людям так важно знать, кто кого любит? Ну любит мальчик мальчика, какая вам разница? Наверное, я думал бы так и по сей день, однако тот монолог отца, грозно склонившегося над тарелкой и так и не притронувшегося к еде, и такой же строгий тон, как и он сам, вбили в мою голову чёткое представление о всей мерзости гомосексуалов и однополых отношений. Поэтому сейчас мне приходится мучаться, забивая мысли одной и той же фразой: «Так нельзя.» Именно поэтому я не смотрю на него, – стараюсь – не провожу с ним столько же времени, сколько проводил раньше, до ситуации с изнанкой. И мне трудно, чертовски тяжело осознавать, что медленно отдаляюсь от него, своего лучшего друга, а всё из-за громкого голоса отца, отскакивающего от стенок черепа и дающего мне мысленную пощёчину. Я словно наказываю самого себя, когда в очередной раз отказываюсь от партии в ДнД и иду по знакомой дороге, но совсем не к нему, нет. Встречаю на пороге хмурого Хоппера, который явно не рад видеть меня тут уже пятый раз за неделю. Но он привык, а потому докуривает сигарету, тушит её об стоящую рядом пепельницу, и проходит со мной в дом. Нежелающий играть с шерифом в гляделки, я сразу иду в комнату Эл. Она увлечённо читает какую-то книгу, но как только замечает меня улыбается – так тепло и очаровательно, заставляет меня приподнять уголки губ в приветственной улыбке, сесть рядышком на кровати и положить голову на её колени, разрешая тонким пальцам медленно перебирать мои волосы. Мы сидим в полной тишине некоторое время, и слова, кажется, не нужны. Эл всё прекрасно понимает, когда прижимается к моим губам осторожным поцелуем. И я отвечаю, расслабленно прикрывая глаза. Её губы мягкие и очень нежные, и мне нравится, так нравится целовать её, представляя перед собой лучшего друга, что я даже впервые позволяю опустить руку на её талию. Неправильно-неправильно-неправильно... Я беру маленькую руку в свою, представляя ладонь Уилла Байерса, такую же тонкую и худую, но тёплую и мягкую, и мне становится так чертовски хорошо, что все мысли тут же вылетают из головы, оставляя лишь его чёткий образ в черноте прикрытых век. Я не осмеливаюсь класть ладони на её шею, потому что знаю, что почувствую пушистые волосы, а не гладкие каштановые. И Эл действительно всё понимает: сама отстраняется, улыбается грустно, но так же очаровательно, будто читает меня насквозь. – Поговори с ним, пожалуйста, – тихо-тихо шепчет она, и я уверен, что слышу, как её голос ломается и дрожит. Мне жаль Эл, очень жаль, ведь она такая хорошая, и наверное, ей нужен кто-то другой. Кто-то лучше меня. Я люблю её, но не так, как нужно. Эл удивительная, а я обычный. И я совсем не удивляюсь, когда до меня доходит смысл её слов, потому что знаю, как заметны мои провальные попытки не смотреть на него. И я хочу разрыдаться прямо тут, на её коленях, просить прощения и благодарить за всё на свете, однако она тут же кивает на дверь, мол, иди, он ждёт тебя, и это не кажется мне неприличным жестом, нет. Конечно ждёт. Сырая земля пачкает обувь и, наверное, штаны, но я стараюсь не обращать внимания на это, кое-как перепрыгивая мелкие лужи и камни. Дождь размывает всё перед глазами в непонятное пятно, и я надеюсь, что не споткнусь обо что-то, пока судорожно смаргиваю влагу с глаз. Жёлтый огонёк света в окне знакомого дома останавливает меня, и я, постояв на пороге пару секунд, стучу в дверь. Моё сердце, вероятно, стучит так же быстро и тяжело, как и костяшки пальцев о дерево. Минута длится вечность, стук сердца замедляется, и я уже собираюсь уходить, когда дверь наконец отворяют, выпуская на улицу запах чего-то вкусного – Джойс, наверное, готовит что-то. Уилл, такой домашний и родной, стоит в пижаме и смешных тапочках с котиками, и смотрит своими невероятными глазами точно в мои. По телу разливается приятное чувство уюта, обволакивающее со всех сторон в доме Байерсов. Уилл не говорит ни слова, лишь впускает меня внутрь, кажется, не моргая, а у меня дыхание перехватывает. Не забываю поздороваться с Джойс, что заинтересованно выглядывает в прихожую и тут же улыбается, завидев меня. Проходя мимо кухни я всё же узнаю то, от чего исходит вкусный аромат – мой любимый яблочный пирог с корицей. А затем радуюсь, потому что Джойс предлагает остаться на ужин, ведь пирог скоро будет готов. Однако все заботы отходят на задний план, как только мы переступаем порог его комнаты и я кладу руки на его плечи, пока он улыбается мне мокрыми глазами. Он мог бы спросить меня зачем я пришёл, но всё-всё понимает, молча приглашая сесть на кровать. И в этот момент я наконец осознаю, как всё это правильно. Как правильно он жмётся ко мне, словно кот, как я целую его, а он отвечает. Как правильно ощущаются его прикосновения и поцелуи, которые в миг становятся необходимостью, сильной нуждой. Уилл плачет, и я плачу тоже. Уилл обнимает, и я обнимаю тоже. Я хватаюсь за его шею, ощущая гладкие, чуть взъерошенные волосы кончиками пальцев, а он ластится, трепетный и ласковый, заставляет мои ноги подгибаться и приятно тянуть. Становится настолько хорошо, что голова невольно начинает кружиться. И это правильно, очень правильно. Голос отца затихает и растворяется в тишине прикосновений тёплых рук Уилла. Я отстраняюсь лишь для того, чтобы рассмотреть его ещё лучше, запомнить каждую родинку на лице и шее, и каре-зелёные, плачущие, но такие счастливые глаза. До сегодняшнего дня я действительно думал, что целовать её и представлять тебя лучше, чем что-либо ещё. Однако я смог почувствовать твои губы и услышать твой голос. И знаешь, это кажется самой правильной вещью во всём мире.