Право Сильного

Десять дней пронеслись над Нордмундом, как налетевшая вьюга — с грохотом, тревогой и гулом рога, зовущего на сбор. Во дворце царила суета. Глашатаи передавали приказы от зала к казармам, оружейники точили лезвия до синего блеска, на кухнях варили мясо в больших котлах, готовя запасы на поход. Кони ржали в конюшнях, тяжёлые сани нагружали мешками с солью, крупой, сушёными ягодами и топлёным жиром. Весь замок дрожал в преддверии похода. А в южном крыле дворца, в тихой комнате с толстыми шторами и запахом лекарств, Карион медленно возвращался к жизни. Равенна подкармливала его, как только он смог нормально жевать. Сначала — тёплыми бульонами, кашами, наконец — любимыми сладостями, которые приносила с кухни тайком, будто снова была девчонкой, воруя пироги перед ужином. Ей хотелось вернуть ему полноту и цвет в щеках, хоть немного прежнего вида. Карион ей слабо улыбался и упрямо ел всё, что она ставила на поднос. Впрочем, в остальном Равенна не давала себе поблажек. Тренировки с луком продолжались даже в сумерках. Она стреляла до тех пор, пока тетива не рассекала кожу на пальцах, и кровь не впитывалась в бинты, перемотанные вокруг ладоней. Магия льда отзывалась болью в костях, особенно когда она, упрямо стиснув зубы, вызывала очередную гроздь ледяных шипов в тренировочном кругу. Она не жаловалась. Не останавливалась. Ведь брат всё ещё был слишком слаб, как и она сама. Сетис тоже не отлынивал. Он не отходил далеко от комнаты Кариона: то сидел в коридоре, прислонившись к стене, прислушиваясь к кашлю внутри; то заходил внутрь, если становилось слишком скучно сидеть одному. Они с Карионом ещё не были друзьями. Но уже и не были чужими. Однажды, заметив скучающий взгляд Сетиса, Карион протянул ему книгу с пометкой: «Летопись похода Ар-Грейла». Сетис скривился, но взял. И, к удивлению обоих, прочитал довольно быстро и даже с удовольствием обсудил некоторые моменты с принцем. С тех пор они разговаривали больше. Коротко, неловко. О книгах. О тренировках. О вонючих отварах, которые доктор вечно подсовывает. Сетис не шутил специально, но его замечания были колкими и точными. А Карион, пусть даже слабым голосом, иногда всё же смеялся. Так шли дни: шум и подготовка снаружи стихали и назначенный день приближался. Погода не изменилась — небо было затянуло тяжёлыми облаками, и за окнами трещал ветер. Внутри королевских покоев было тихо, только огонь в камине потрескивал, бросая на стены колышущиеся тени. В покоях было тепло, но Дейнев зябко кутается в тёмно-синий плащ с серебряной вышивкой. Когда-то, в другом мире, другом времени, она стояла на балконе в замке Элваара, одетая в лёгкое золотистое платье, украшенное солнечными нитями. Тогда её чёрные волнистые волосы ниспадали по плечам, сияя на солнце. А глаза были цвета травы после летнего дождя — глубокие, ясные, с теплом, к которому тянулись люди. Там, на балу в честь северного посольства, он вошёл в зал, как буря. В мехах, с мечом, при котором свернулась бы половина знати. Олицетворение Севера: сдержанный, молчаливый, будто высеченный изо льда. Среди южан, цветущих и утончённых, он был чужим, но источал огромную силу. Он не говорил ничего лишнего. Лишь подошёл к ней, взял за руку, низко поклонился... и всё. В этот миг всё в ней будто щёлкнуло. Как будто кто-то сорвал покров — и обнажил сердце. Семья была в ярости. — Варвар, северный зверь, чужак, — говорили они. Но она сбежала за ним в ночь, оставив имя, наследие, теплое солнце. И поначалу... казалось, это была снежная сказка. Потом пришёл холод. Зима. Молчаливые дворы. Грубые речи. Холод, что въедался в кожу и душу. И — одиночество, от которого не спасали даже поцелуи мужа. Солнце взошло когда родилась Равенна, а после - Карион. И вместе с ним — шёпот. "Южная кровь прокляла Асмеанов", — говорили за её спиной. Но она слышала. И в тот день, когда двое знатных дворян, едва отпив вина, разразились смехом и грязными словами — она сказала лишь одно слово. Но за ним стояла Сила. Власть, дарованная короной. — Убить. Так погибла её наивность. Она стояла у окна, глядя на тёмный двор. Под снегом прятались кованные плиты, и даже их неуязвимость казалась сейчас иллюзией. Тишина тянулась, как нить, натянутая до хруста. Позади, у столика, Зигфрид проверял рукоять меча. Стальные детали тихо звенели под его пальцами. — Оно не уходит, — тихо сказала Дейнев. — Это чувство. Зигфрид не обернулся, но перестал двигаться. Она продолжила, шёпотом: — Как змея… оно обвивает сердце. Он встал, подошёл к ней, обнял её за плечи, аккуратно, без нажима, как будто боялся сжать слишком сильно. И она склонилась к нему, лбом коснувшись его груди. — Я отправлю детей в особняк Мастера Меча, — сказала она после паузы. — Там меньше ходов, меньше углов. Легче охранять. Рыцарей у нас остаётся слишком мало. — Одобряю. — Один из людей Мевиуса останется с ними. Он... надёжен. — Хорошо. Пусть тренируются. Это не повредит. Они стояли в тишине ещё какое-то время. Ветер за окнами чуть усилился, потрепал ставни. Огонь в камине лизнул сухие поленья. — Ты вернёшься? — спросила она почти шёпотом. Он не сразу ответил. Но его рука сжала её плечо чуть крепче. — Я не умер в трёх войнах, не сдался в снежных проходах, не дрогнул перед Белозубыми в ущельях. Эта горная мразь не станет исключением. Она слегка усмехнулас. — Хвастовство тебе не идёт, северянин. Он склонился и коснулся губами её лба — почти незаметно, почти сдержанно. Но для неё в этом прикосновении было больше, чем в тысячах слов. Утро выдалось ярким, как бывает только в мороз — когда небо голубое до хруста, а солнце золотит снег, не согревая ни на волос. Север проснулся в ожидании — король уходил в поход. У главных ворот замка собрались сотни людей. Солдаты стояли в строю, рыцари с гербами — молчаливыми стенами за спиной короля. Зигфрид Асмеан выехал верхом, в блистающих доспехах, его серебристые волосы отливали льдом на солнце, лицо было сурово и спокойно. Когда он проезжал вдоль толпы, люди склоняли головы. Никто не кричал — таков обычай Севера: не шумом, а уважением. Но когда ворота за ним и его свитой захлопнулись, ожидание прорвалось — не в страх, а в действие. Толпа устремилась вниз по улицам — на рынок, где уже разжигались жаровни, ставились лавки, готовилось праздничное угощение. Этот день — особый. Старый обычай велит: если король уходит в бой, народ должен устроить пир. Чтобы отогреть дорогу, чтобы приманить добрую судьбу. Чтобы Сила слышала. На площади звучала музыка — флейты, рожки, барабаны. Мастера показывали фокусы, уличные певцы пели баллады о славных походах, дети бегали с флажками. Жители раздавали горячий мёд с пряностями и орешки в сахарной глазури. И среди этой толпы шли трое: Равенна, Карион и Сетис. Карион кутался в мех, но глаза его горели — он нечасто бывал среди простого народа, а тут всё было живо, ярко, пахло жареным и сладким. Равенна купила ему и Сетису медовую лепёшку, а себе — яблоко в глазури. — Смотри, Ри, вон какая кукла изо льда! — засмеялась Равенна, указывая на скульптуры, что вырезали прямо на площади. — Она похожа на маму… только суровее, — хрипло пошутил Карион. — Ты хочешь сказать — на меня, — фыркнула сестра. Сетис слегка усмехнулся. Он шёл чуть в стороне, но краем глаза следил за ними. Толпа пела, стучала кружками, вспоминала старые походы. А над всем этим висело — не веселье, нет. Надежда. Молчаливая, сильная, стиснутая в кулаках. Люди пели, как поют у костра в ночь перед бурей: чтобы не дать страху говорить первым. Особняк Мевиуса стоял на западной окраине столицы, где холмы начинали подниматься к горам, а воздух был свежий, словно только что выдут ветром с ледяных плато. Он был крепким, тяжёлым домом с высокими узкими окнами и внутренним двором, приспособленным под тренировки. Не дворец, не крепость, и уж точно не уютное жилище — но всё здесь было практичным, продуманным, выверенным. Дом бойца. Для Равенны и Кариона это было временное убежище. Для Сетиса — родной дом. — Может, постучите, раз пришли, — буркнул он, выходя из повозки первым и толкнув массивную дверь.— Добро пожаловать. Места мало, лестниц много, всё холодное — как и люди. Но кормят хорошо. Он ушёл вперёд, а Карион с Равенной переглянулись. — Он так говорит, потому что не хочет показывать, что рад, — тихо сказала она. — А он рад? — слабо улыбнулся Карион. — Конечно. Просто упрям, как нордский бык. Внутри особняка было сумрачно, пахло дубом, оружейным маслом и жареным мясом — на кухне уже готовили обед. Дети вошли в холодный зал, когда в коридоре послышались лёгкие шаги. Из боковой двери вышла женщина в простом, но изящном тёмном платье. Её чёрные волосы были собраны в гладкий пучок, фарфоровая кожа казалась почти светящейся в полумраке. Лицо — спокойное, тонкое, с лёгкой печалью в глазах, как будто она привыкла разговаривать больше с тенью, чем с людьми. — Принцесса Равенна, принц Карион, — сказала она тихим голосом. — Я — Элиарна, мать Сетиса. Добро пожаловать. Она говорила медленно, чуть задумчиво, будто каждое слово было несколько раз обдуманно. — Благодарим за приют, леди Элиарна, — вежливо поклонилась Равенна. Карион немного замялся, но тоже поклонился. Женщина подошла ближе, мягко дотронулась до плеча мальчика. — Ты ещё очень бледен, — проговорила она едва слышно. — Но у тебя живые глаза. Это хорошо. Живые глаза — признак силы. — Он сильнее, чем кажется, — сказала Равенна, и в голосе её прозвучала гордость. Элиарна кивнула, немного устало, и сказала: — Я попрошу подать вам горячий отвар. Первый день в доме всегда холодный. Сетис в это время стоял у стены, скрестив руки. — Мама… — начал он. — Я помню, как ты мерз здесь неделю, пока не привык, — сказала она, с тонкой улыбкой. — Даже если не признаешь. Сетис буркнул что-то себе под нос, и Равенна хмыкнула. Элиарна посмотрела на детей — долгим, внимательным взглядом. В её глазах не было строгости, только тихое, тяжёлое беспокойство, как у женщины, чьё сердце давно научилось бояться тихо и без паники. — Хагон покажет вам комнаты. Если что-то нужно — просите. Здесь нет изысков. Но тепло, порядок и хлеб у нас всегда есть.С этими словами она удалилась, оставив за собой лёгкий запах полевых цветов и еле уловимую грусть. Первые дни в доме Мевиуса были тяжёлыми — особенно для Кариона. Здесь не было покоев, в которых его холили, не было тишины библиотеки или мягкости подушек. Каменные стены, сырость, запах масла и закалки, гул голосов в тренировочном зале — всё было новым, грубым, чужим. Утро начиналось с ледяной воды, физической зарядки и коротких, молчаливых наставлений от сурового рыцаря по имени Бранн, одного из лучших рыцарей Мевиуса. Он заменил Мастера на время его отсутствия и не знал пощады ни к Равенне, ни к Сетису, ни к Кариону. Равенна выкладывалась до последней капли сил — стрелы одна за другой вонзались в мишень, лёд по её зову принимал всё более сложные формы. Сетис, несмотря на ворчание, не жаловался — он словно почувствовал, что должен соответствовать новой роли. А Карион, худой и бледный, не сдавался. Пусть его руки дрожали, а ноги подкашивались — он вставал. И делал шаг. Один. Потом ещё один. Вечерами они расслаблялись. Иногда — смеялись. Иногда — просто сидели втроём у огня. Элиарна появлялась редко, но всегда приносила сладкую выпечку и молчаливую теплоту своим присутствием. Ночь укрывала дом тишиной, и только ветер за окнами противно завывал.