я сказал, что не против

Покосившаяся деревянная дверь старой съёмной квартиры с грохотом распахнулась. Вздрогнувший от неожиданности Глэм испуганно выглянул в прихожую. - Чес, блять, я был уверен, что запирал дверь. Как ты вообще зашёл? - блондин облегчённо выдохнул и с подозрением глянул на стоящего у порога друга. Тот улыбнулся слегка пьяно во все свои не тридцать два и, растягивая буквы, проговорил, успокаивающим резким жестом кладя руку на плечо Глэма: - Запирал, запирал ты, не переживай. Просто у меня ж свои ключи тоже есть. - Ладно, проходи давай, что стоишь, как не родной, - Глэм усмехнулся, но тут же спохватился, останавливая гитариста, беззаботно прошедшего на кухню: - Да куда ты блять... Чес! - Аюшки? - с беспечностью отозвался парень, только что прошлёпавший грязнющими кедами по начисто вымытому полу. - Да ты... Разуйся хоть для приличия, - раздосадованно махнул рукой Глэм. - Я только пол помыл - знаешь же, какая хозяйка квартиры придирчивая женщина. Чеснок состроил осмысленное лицо, поднял руки в извиняющемся жесте и вернулся в прихожую. Быстро расшнуровав своё любимое истрёпанное и драное нечто, напоминающее кеды только если совсем отдалённо, он, видимо, вспомнив, что не разделся, неловко извернулся под вешалкой, стягивая с себя-таки куртку и параллельно закидывая растянутую вязаную шапку (уже холодало, а болеть не особо-то хотелось) на полку под ветхим потолком. Глэм протяжно и тяжело вздохнул. Всё-таки на улице с раннего утра моросило, дороги совсем развезло, и вся слякоть и грязь, которую только успел собрать Чес, теперь оказалась на сияющем благодаря усердиям Глэма паркете. Последние летние деньки выдались холодными и промозглыми. Горожане ворчали и опасливо кутали лица в высокие воротники демисезонных курток и пальто, а Чеснок со счастливым лицом выбегал вечерами на улицу и руками ловил крупные капли дождя, с восторгом пытаясь переорать резкие и хлёсткие порывы ветра. Хохоча от радости, как малый ребёнок, он возвращался домой и, сияя, отряхивался по-собачьи; брызги воды фонтаном окатывали всё, что окружало парня, а Глэм, пряча за досадой улыбку и выметая полы, бурчал себе под нос что-то про неблагодарных вонючих гитаристов в зелёных куртках, абсолютно не ценящих чужой труд. Друзья только-только осваивались в новой жизни – устроились на какую-никакую подработку и смогли-таки снять вместе квартиру, на окраине города, самую приличную, какую только смогли найти за свои относительно небольшие деньги. Пожилая женщина в огромных квадратных очках, хозяйка квартиры, разумеется, крайне подозрительно косилась на двух молодых парней, которые жили вместе, без девушек или кого-то ещё, играли до поздней ночи на электрогитарах и часто приходили немного выпивши, но всё же молча и без вопросов принимала помесячную плату за жильё, которую исправно приносили ей парни. С концертов тоже бывали вырученные средства - мелочь, конечно, но всё же - которые поровну делились группой на четверых, да и в целом ребята неплохо справлялись, умудряясь и работать, и заниматься любимой музыкой, и гулять ночами напролёт, и всё-всё-всё. Скоро начинался учебный год, и им наверняка следовало бы чутка одуматься и начать относиться ко всему посерьёзнее, но музыканты энергично делали вид, что никакой учёбы не существует, взяв за девиз пренебрежительно брошенную фразу Чеса «Ой, да времени ещё полно», работавшую безотказно вообще в любой жизненной ситуации. Глэм не мог точно сказать, каким это лето оказалось для него: слишком много всего произошло. Однако факт того, что прямо в данный момент он встречал вернувшегося с очередной тусовки неугомонного бойкого Чеснока, приготовив ужин и прибравшись в квартире, вселял в него какую-то умиротворённость и веру в то, что всё у них будет хорошо. По крайней мере, он наконец-то ощущал себя дома. Пусть квартира и была не совсем их, а всего лишь съёмной, обои на стенах - облезлыми до самой штукатурки, которая ещё и вечно сыпалась на пол от малейшего движения в комнате, двери и половицы - скрипучими донельзя, табуретки на кухне - шатающимися и косыми, а прожённый сигаретами диван был, к тому же, жестковат - Глэму было практически параллельно, пока он чувствовал собственную нужность. С Чесом он знал, что всегда будет в нужном месте и в нужное время, и это не могло не радовать его, совершенно не привыкшему к такому обращению за время жизни в семье Швагенвагенсов, где он вечно оказывался не к месту. Собственными руками ребята создавали уют в своём скромном обиталище. Хотя Чес и жаловался порой, что Глэм до невозможности аккуратен и педантичен, он не мог отрицать, что друг прекрасно справлялся с обустройством жилища и поддержанием его в чистоте и порядке. Собственноручно протирал многолетнюю пыль на подоконниках, постирал замызганную, всю в разводах, кухонную тюль - Чес в жизни бы не подумал, что тюль, во-первых, женского рода, оказывается, а во-вторых, что её ещё и можно постирать, а не морщиться всю сознательную жизнь при одном взгляде на неё, потрёпанную временем - если бы не Глэм; а он ещё и, к тому же, с помощью, разумеется, Чеса, привыкшего с малолетства самостоятельно шить-крепить-лепить заплаты на свои дырявые носки и коленки на спортивках, заштопал дырявые шторы в зале. И постоянно готовил еду - на конфорке, наверное, ещё времён крещения Руси - он освоил кулинарию, едва только сбежал из дома, ещё когда они жили у Чеса. И, в отличие от друга, Глэм моментально влюбился в это почти медитативное занятие. Так что Чес, заметив горячую увлечённость друга, сразу предложил такое разделение труда: - Ты, короче, готовишь, я - мою посуду. За еду, соответственно. А сам и менял перегоревшие лампочки в прихожей, и сквозь поток сплошь нецензурной брани пытался чинить водопровод, и покупал продукты, когда они вместе с Глэмом шли в магазин, всегда останавливаясь по дороге до дома, чтобы покормить бродячих псов на соседней улице. Комната у них была одна на двоих - Глэм спал сперва на диване, но Чес, наслушавшись жалоб Глэма на больную спину каждое божье утро, на невозможность заснуть на такой жёсткой поверхности и на всё прочее по списку, всё же смилостивился и, пошутив что-то себе под нос про мажоров и принцесс на горошине, великодушно переместился на диван, уступив кровать другу. Так что спина Глэма теперь была под защитой мягкого матраса, на котором он нынче с комфортом сопел по ночам, а Чес, возвращаясь с концертов ночью, если доползал до дивана - растягивался во весь рост на нём. А вообще-то, по большей части, ему было плевать, где именно спать. Сегодняшний вечер Чес провёл с компанией местных неформалов. Глэм примерно был знаком с ними - ну как, знаком. Играли на одной сцене концерт, ничего ребята, реальные панки и металлисты, "трушные", как бы не ненавидел Глэм размытое понятие этой самой "трушности". Ну и парочка хиппарей в своих тайдайских майках и пацификом на груди, на удивление, тоже туда затесались. В общем, рукой махнув в сторону разогретой еды, Глэм неторопливо накинул куртку и вышел, чтобы вынести накопленный за неделю мусор, с улыбкой надеясь, что Чес, который часто по вечерам бывал слегка навеселе, ничего в его краткое отсутствие не сломает и не разобьёт. По пути сбегав заодно в ближайший супермаркет за булкой хлеба на утро и палкой колбасы, он вернулся домой. Стряхивая с джинсовки капли дождя и попутно запирая дверь на замок, он разулся и, шмыгнув носом, крикнул в сторону кухни: - Чес, ты поужинал хоть, пока меня не было? Выразительная тишина была ему ответом. Мысленно выругавшись, Глэм закинул верхнюю одежду на тумбочку и твёрдым шагом направился в комнату. - Оооо, Глэм, ты вернулся! – услышав звук открываемой двери, расплылся в улыбке Чес, восседающий по-турецки, как ни странно, прямо на рабочем столе Глэма, поверх нотных листов, испещренных его записями. - Да-да, но всё же, знаешь ли, если я задаю вопрос, то можно и ответить, ну, - парень повёл бровью и, не дождавшись ответа, пожал плечами и с разбегу плюхнулся в кровать, устало вытягивая ноги и начиная потихоньку зевать. Сколько там времени уже хоть - ночь поди? – Чё хоть, как тусовка прошла сегодня? - вспомнил Глэм, обернувшись на Чеса. - Выпили опять, полагаю, да? - Совсем немного, - без малейшей вины в голосе - честно, значит - ответил Чес, буравя глазами друга. – По большей части играли, ты не подумай. - Да? – Глэм чуть оживился и заинтересованно присел. – А что играли? Blink-182? или Dead Kennedys опять? - И то, и другое, и кучу всякого разного, - со значением поднял указательный палец Чес. - И кстати, Глэм, - вдруг сменил тему он, невинно поглядывая за реакцией. – А помнишь, ты в гримёрке оставлял косметику свою? Ну, чем ты там пользуешься, подводка, карандаш... Всё в этом духе, короче? Глэм воззрился на него с удивлением. - Ну, да, припоминаю, было такое, - кивнул он, пока не очень понимая, к чему тот клонит. Вид у Чеса сделался крайне заговорщическим. - У тебя вкусная гигиеничка, - громким шёпотом невозмутимо сообщил гитарист. Светлые брови Глэма показательно поползли вверх. "Всё, клиника," - подумал он с весёлым ужасом. "Приехали". Он замер, помедлив с ответом. - Да мы, вроде, не целовались, - улыбаясь, наморщил он лоб. - Откуда такая уверенность? - Я съел твою гигиеничку. - Стой, в смысле - буквально? В смысле - прям съел?.. - Ага. Глэм молча пялился - может, с полминуты - на абсолютно безмятежное лицо друга и, всё же не дождавшись хотя бы какого-нибудь опровержения только что сказанному, не сдержавшись, заржал. Чес следил за его кратким приступом истерического хохота с выражением крайнего восторга и удовлетворения. - Реально вкусно хоть было? – с трудом отсмеявшись, неверяще поглядел Глэм на Чеснока. Тот, улыбаясь до ушей, утвердительно кивнул. - И насчёт "не целовались" я, кстати, на твоём месте не был бы так уверен, - внезапно заметил он и подмигнул другу: – Это ты просто не помнишь все свои нетрезвые ночи, дорогой мой. Глэм застыл, растерянно похлопал глазами пару раз, почему-то покраснел до ушей, поперхнулся словами и закашлялся: - Я-я... Я правда очень сомневаюсь, что я мог... - Да шучу я, шучу, ты не нервничай так, - откровенно развеселился Чес, с удовольствием наблюдая, как щёки Глэма из слегка порозовевших становятся совсем алыми. -...Или нет. Он на удивление легко для не совсем уж трезвого человека спрыгнул со стола, всё-таки споткнулся на ровном месте, не особо грациозно пошатнувшись, подошёл близко-близко к кровати Глэма и, пьяно сверкнув глазами – Глэм запоздало почувствовал, как запах перегара остро ударяет в ноздри – растянул губы в хитрой ухмылке: - Ты знаешь, Глэм, а я вот большой любитель настольных игр, если честно… Может, ложись, поиграем? – и с этими словами он нагло впился в губы друга поцелуем, сминая их и, не встретив особого сопротивления - Глэм под ним совсем онемел от неожиданности - проникнул языком в рот, одновременно толкнув парня в постель, фиксируя запястья руками и ставя обтянутое джинсой колено между самых его ног. Очнувшись и протестующе замычав, замолотив под ним руками, теряя кислород и остатки самообладания, Глэм несдержанно всхлипнул, сам от себя того не ожидая, когда губы Чеса соскользнули ниже, и парень аккуратно и влажно прошёлся языком прямиком по ямочке между ключицами, быстрым движением расстегнув верхние пуговицы его рубашки. Глэм ощутил, как к щекам (и теперь уже не только к щекам) вновь активно приливает кровь. "Пиздец", - отчётливо подумал он, не имея ни желания, ни сил сопротивляться и начиная откровенно плавиться под чуткими и уверенными прикосновениями и поцелуями Чеса, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и мыслей в голове не останется вовсе. "Пиздец", - взмолился он мысленно и прикусил язык, когда руки друга на мгновенье коснулись бляшки ремня и поднялись выше; Чес тихонечко усмехнулся и продолжил нежно, но сумбурно выцеловывать неведомые узоры на шее парня, по-хозяйски орудуя руками под его рубашкой, оглаживая рёбра и тяжело, возбуждённо дыша прямо ему в ухо. Глэм мелко задрожал, прикрыл глаза и неимоверным усилием воли дёрнулся-таки в сторону что было силы, резко отталкивая друга и вопя: - Блять, Чес, твою ж за ногу, блять!!! - он стремительно вскочил на ноги, весь красный, растрёпанный, и закричал вновь дрожащим от ярости, возбуждения и чего-то ещё голосом: - Быстро! В свою постель, слышал?! Чес молча вскинулся, поглядел на него, облизнулся и, пожав плечами, с тонкой улыбкой, кусая губы, вернулся на свой диван. Он искоса посматривал на Глэма. Тот рассерженно и растерянно переводил дыхание. Щёки его раскраснелись, губы слегка припухли, а белоснежная кожа шеи, выглядывающая из-за приопущенного расстёгнутого воротника рубашки, местами теперь багровела. Глэм, заметив на себе внимательный взгляд, рыкнул: - Отвернись, блин, к стене, гомик ты несчастный. Я, блять, спать ложусь. Чеснок показал глазами - мол, я могила, меня здесь нет, вообще ноль претензий ко мне - и молча отвернулся к стене. Удовлетворённо усмехаясь, он тоже нырнул под одеяло, слушая возмущённое пыхтенье укладывавшегося Глэма. Эти засосы на шее, подумал он, пройдут ещё не скоро. - Спокойной ночи, Глэм. И выключи свой ночник у кровати, свет хоть и тусклый, а глаза-то, блин, режет, зараза. Спустя пару мгновений гитарист уже сладко спал. На утро он проснётся с разбитой головной болью и с похмелья не будет помнить ничего. А Глэму, блять, забыть это так просто не удастся. Он сидел, съёжившись, на своей кровати, всё ещё чувствуя на губах лёгкую алкогольную горечь после пьяных смазанных поцелуев Чеса и его горячее дыхание на собственной шее, и лихорадочно прокручивал в голове один-единственный вопрос: что, блять, вашу мать, это вообще было такое? Пару дней спустя, в ясную тёплую погоду, после обеда, парни сидели по разным углам комнаты, занимаясь каждый своими делами. Глэм полулёжа-полусидя валялся вверх ногами на полу, пытаясь читать какую-то скучнейшую антиутопию, и с интересом наблюдал за Чесноком, который, уверенно мотая головой в такт какой-то песне из старых альбомов Iron Maiden, сосредоточенно высунув кончик языка, напряжённо пытался открыть очередную свою бутылку пива. - О, ебать. Получилось! – довольный возглас, и в тот же миг Чес, схватив бутылку в руку, отхлебнул из неё залпом достаточное количество мутной горьковатой жидкости - почти, блин, всю разом, подумал Глэм - "так, рот прополоскать" - как Чес любил поговаривать. Кстати. - Чес, - начал Глэм, решив, что пора. - Аюшки? - гитарист оторвался от своего увлекательнейшего занятия и уставился на друга. - Знаешь, а я вот, конечно, не бутылка пива, но меня ты тоже вполне можешь взять за горло, - как ни в чём не бывало заметил Глэм, следя за его реакцией. Тот вытаращил глаза, поперхнулся пивом от неожиданности и, громко закашлявшись, прохрипел: - Блять, Глэм, честное слово... Блондин же, не скрываясь, заржал в голос. - Сука, Чеснок, твою ж за ногу, - захлёбывался он от смеха. - Можешь не заканчивать. Я понял, что я тебе нравлюсь. Чес потрясённо замолчал. Ну а что он мог на это возразить? Правильно. Ничего. Однако Глэм так и не узнал, что в то утро, проснувшись после пьянки, Чес прекрасно помнил всё. И как вернулся домой, и как в комнату зашёл Глэм, и что было дальше… Так что своеобразная месть Глэма стала для него совершенно логичной. Да и что тут скрывать? В глубине души Чеснок давно этого ждал.