Золотыми волосами

Каждый день ждет Галадриэль, хоть ожидание то и не мучит ее, но с радостным предвкушением она ждет, когда Феанор вернется в их покои, когда снова она в объятиях его окажется, когда прикоснется он к ней, когда в очередной раз пламя их страсти разгорится. Их ночи — таинство великое, для Алатариэли не менее важное, чем создание ее мужем Сильмариллов, и не лишь потому, что тогда она растворяется в желании и наслаждении, чувствуя себя как никогда потрясающе, но и потому, что создать они вместе могут не только Сильмариллы. Пока что все остается, как есть, возможно, Эру не желает, чтобы у них появился наследник, ибо дитя, соединившее в себе двух величайших нолдор, способно на еще более великие свершения. Галадриэль не взывает ни к Эру, ни к Элберет, имя своей наставницы забывает, все валар словно перестают для нее существовать, не желает помнить и родных своих, только Феанору теперь место в сердце ее и душе. Других будто не было никогда — ни отца, ни матери, ни братьев, и Валинора не было, лишь их собственные чертоги. — Сильмариллы — это наша любовь, — отвечает Алатариэль, выводя узоры на обнаженной груди мужа. — В них есть я, в них есть ты. Великое творение твоих рук, твое пламя и мой свет. Она искренне верит, что Сильмариллы заключают в себе величие, спасение Арды или же погибель — не так важно, важно, что Сильмариллы даруют им с Феанором власть безграничную. Она Феанору на ухо нашептывает, как он с помощью тех камней сможет всем править, над самими валар возвыситься, до престола Эру добраться. Темнота под ребрами девы колотится, пока она мужа своего целует, во снах видит их двоих на троне, в черных одеждах, в черных коронах, в коронах тех рубины горят ярко. Хорошие сны, думает Галадриэль, вещие сны. Говорит она Феанору о любви своей — и не лукавит тогда ни капли, говорит о ждущем его триумфе уверенно, но в глубине души, в самой глубине — сомневается. Не в том, правильно ли то, что они делают, но в том, получится ли у них. Пока к их чертогам не прикасался никто, пока про них будто забыли, однако до поры лишь, и кто знает, как скоро придется Феанору меч свой обнажать для их защиты? — Все будет хорошо, любовь моя, — напевает Галадриэль, как колыбельную. — Все будет хорошо. И его, и себя убеждает.

***

Визита Мелькора она ждала, не сомневаясь, что однажды он придет. Они с Феанором нарушили волю валар и пошли против них, Мелькор притворялся, изображая раскаяние, но не было то раскаяние истинным, и то, как скоро он явится к ним, было вопросом времени. Галадриэль не собиралась верить ему, она никому не хотела верить, помимо супруга своего и себя, и в зал обеденный по его зову пришла, держась спокойно, но сухо. Впрочем, Мелькор речи свои только к Феанору обращал, и настораживается Алатариэль, когда вспоминает он Сильмариллы, когда предлагает, что может взять их и сохранить. Не верит она Мелькору, мрак в нем таится — в Галадриэли также был мрак, как и в супруге ее, но ту тьму видеть она не желала, и, несмотря на тьму, живущую в них — Сильмариллы были доказательством того, что они не закоснели во зле, подобно Мелькору. Творили они и свет, и спасение Арды, взамен разбитых Светильников. Пришлось Мелькору уйти ни с чем, убраться в Утумно или в Ангбанд, оставив двух нолдор вместе с сокровищем их, и берегла да любила Алатариэль созданные Феанором Сильмариллы не менее, чем он, и своим творением их также считала, ибо жила в них ее часть, ее свет. Восседала она на престоле рядом с мужем, и в венце ее простые рубины сияли, но сияли так ярко, что ослепить взор могли. Не сдерживается дева в один день, вставляет свои слова в беседу мужей. Имеет право она на то не меньшее. — Тот, кто предал единожды, предаст сильнее, но разве ты, Мелькор, не так же поступил? Разве ты не каялся перед братом своим Манвэ, умоляя пустить тебя обратно в Валинор? Разве это истинное было покаяние, если ты здесь, с нами, хотя мы воспротивились воле брата твоего? Говоря с нами, живя с нами и поддерживая нас, предаешь ты тех, кому клялся в верности. Мы не скрывались от других, прямо заявив, что не желаем больше подчиняться, ты же хитришь, и просишь, чтобы мы тебе верили? Ты смел просить, чтобы мы отдали тебе самое драгоценное сокровище всея Арды! И ты, признавая, что являешься тьмой — света хочешь? Где же ты сохранил бы Сильмариллы? В Утумно? В тех землях, что опустошила Унголиант? Прекрасное место для камней, дарящих жизнь, — кривит губы Алатариэль. — Я не верила тебе тогда и не верю сейчас. Уходи, Мелькор. Уходи отсюда, не смущай нас более, и без тебя мы знаем, что делать, и не падем мы, рано ты предрекаешь нам погибель. Жить мы будем, камни мы сами сохраним. Не появляйся здесь более, ибо вижу я в тебе истинное зло и мрак. Они зря дали приют Мелькору, зря Феанор позволил ему остаться, хоть и не отдал Сильмариллы. Мелькор в душу Феанора зло вливал, отравлял его помыслы, а к Галадриэли не приближался, будто зная, что не стоит ему пытаться так же ее отравлять, да только все равно дева-нолдор видела все, чувствовала и не желала более терпеть, а если Феанор против будет, то найдет Алатариэль слова, чтобы в правоте своей его заверить. Не хуже Мелькора может расточать сладкий яд.