Звёздное крошево

Плакали люди, шуршали колёса, стучала посуда. Кто-то ругался, кто-то мирился, кто-то молился, Василий — спал. Мелко и слепо плакало небо. Василий смотрел на стеклянные двери серванта: было в нём что-то странное, но что, мужчина понять не мог. Любашка, дочь, давно просила выбросить половину хрусталя: «От него скоро треснут полки!» — да Василию жаль было прощаться с памятью. Сейчас же, когда в тишине явственно слышался скрежет стекла, мужчина отстранённо подумал, что пора бы. Ничто не вечно. «Пора избавляться от хлама», — прозвучало издалека, из другого времени-пространства-мира, но Василий не придал этому значения. В квартире была тишина. Ти-ши-на-а-а! Хорошо быть дома одному. Мужчина и не помнил, когда вообще в жизни мог позволить себе просто провести весь день в тишине. То дети, то внуки, то работа, то ещё что-то… Фоновый шум. А сейчас хорошо. Сейчас спокойно. Сейчас легко. Застучало, помолились, заплакали. Что-то скреблось под черепом, шёпот не давал покоя, в ушах шумело, будто слушаешь морскую ракушку. Василий нахмурился, не понимая, откуда звук. Может, на улице кого хоронят? Надо бы посмотреть, вдруг Колька из восьмой? Стекло треснуло, поползло паутиной к иссохшейся деревянной раме, звякнуло. Шум в ушах смолк так же резко, как и начался. За окном — благодать, светло, хорошо и тепло. Все мысли растворяются в солнечных лучах и уносятся ввысь. В детстве Василий любил с сестрой Машкой угадывать на что похожи облака: сейчас он видит как по небу плывут машины, дети, коты, внуки, работы. Вот облако-кирпич — был Вася строителем. А вон там плывёт краюшка — хлеб развозил, не хлопотное было дело. Был он и слесарем, и сантехником — на все руки мастер. Всё в дом, всё дочке, всё внукам, всё. Только в своём доме кран починить не смог, руки не дошли. Капает. Зашумело. Застучало, помолились, за… Василию горько, но он понимает, откуда звук. Он оборачивается: за столом сидит Машка с соседкой, обе в чёрных платках. Сухие сморщенные пальцы теребят влажные от слёз салфетки. — Ты б девку пожалела хоть, все зеркала открыты. Сама ж говорила, сердце у ней слабое, вдруг чего причудится? Заберёт Любку, как пить дать заберёт, — соседка укорительно качает головой, пока мир Василия с треском сыплется. В окно врезается птица, и Мария смотрит сквозь брата на улицу. — Не по-христиански это, — старушка пугается, крестится. — Ты меня не путай! Молиться надо, а не зеркала завешивать! — Предки наши веками примечали, что за чем следует, предки всё знают! У Злобиных, слышала? Сын помер, так они тоже завешивать не стали. Так зять их, того, — старушка кивнула в сторону окна, — станок на голову упал — и размозжило. Прямо в церкви! — Свят-свят тебя! Василий смотрит сквозь. Не верит. Не помнит, когда. Дети, внуки, работа, машина. А так ли всё было прекрасно? Развод, далекий и неправдоподобный. Трое детей, из которых не отвернулась только Любашка. Машина — колымага, сосущая деньги на ремонт. Работа. Годы, прожитые впустую. Не за чем оставаться. Кончено. «Хорошо, хоть форточку открытой оставили», — подумалось обезличено, на краю осознания собственной сущности. Василий уходил, никого не забрав. — Пап? Полки серванта треснули, обвалились оглушающим грохотом, погребая хрусталь, память и жизнь человека. Двух.