Космос в шкафу

Жизнь научила прятаться. Прятаться от свирепствующего отца, от страдающей матери, от их криков, вечных разборок и лжи. Прятаться в бабушкин шкаф в нашей комнате, меж вещей, которые давно были убраны выше. Из-за родителей. Говорят, что дети, которые рано взрослеют — сломаны родителями и судьбой. Если это действительно так, то позвольте расскажу свою историю. Меня зовут Огнеяр, мне едва исполнилось двенадцать, но я не знаю, что такое детство. Я не знаю, каким оно должно быть. Я читал про него в книгах, видел у друзей, когда матери со школы их встречали, обнимали и выслушивали «как прошел день», а мне звонила бабушка с просьбой не идти домой и заодно забрать сестру из сада. Истиславе шесть. Она не знает, что люди умеют жить по-другому, что когда-то мать улыбалась и умела любить. Что когда-то она была такой же, как и остальные. Пока не взяла бутылку. Это было обычным вечером, таким же серым, как и остальные. Исте тогда был годик, мы играли в прятки. Я прятался за ладошки, после произносил «ку-ку», сестренка звонко, заливисто смеялась. Я всегда видел в ней свет. Я уже тогда знал, что она принесет в этот темный мир истину. Не зря же её так назвали, верно? Но вдруг — хлопок дверью. Крик. Мама. — Что случилось? — выглядываю из комнаты, пока младшая на грани слез от испуга. — Яр, не выходи. Все хорошо. Папа ушел, — и всё. Так просто, прерывисто, но честно. Кажется, она плакала. Я знаю, что мама любила отца. Наверное, сильнее чем нас. Не уверен, что мы действительно ей и нужны были, любила-то она не нас. Единственным спасением тогда была бабушка. Я сам забирал сестру, ступая по улице к дому напротив. Как сейчас помню — она нас не ждала. Выглядывает из кухни, оставляя там подруг, открывает нам. Теплые объятия и руки, пахнущие булочками. Наверное, это и называется «дом». — Внучек, вы? А Сенюшка моя где? — Я с Источкой, бабуль. Мама дома, одна. Папа ушел, а она велела не выходить из комнаты, но… Иста плакала, я не знал, что надо делать. Мама тоже плакала. Плакала и пила какую-то пахучую воду. И сильнее плакала. А потом начала кричать на нас. Я не знал, что делать, ушел к тебе. Не знаю, как до сих пор помню каждое свое слово, сбившееся дыхание и бабушкины испуганные глаза. Её «проходи в комнату, поговорим» и как она с моих рук забирала сестру, укачивая ту. C какой-то абсолютной легкостью бабушка мне представляет девочку Майю и говорит, что мы все обсудим вечером. У Майи темные косички, серо-голубенькие глазки и грустная улыбка. Майя другая. Она о чем-то очень сложном и непонятном в семь лет. Она меня старше, мудрее, ей же восемь! — Здравствуй, Майя. Рад знакомству, я Огнеяр, — она усмехается. Имя у меня все-таки странное. — Мы с Вами знакомы, наши бабушки сестры. И… истории у нас печально-похожи. — Расскажешь? И она рассказывает про брата, который никогда не учился, про отца, у которого были строгие правила и ремень, которым он нещадно бил маму за малейший проступок, будь то её плохое самочувствие или каприз детей. Она рассказывает про страшный день, который наверное и помнить-то в силу возраста не может. Как её мама была бледная, в слезах, как она просила отвести детей, а сама в ответ получала лишь упрёки, якобы «сама не могла сделать?». Вот только мать от нежелания жить и выпила духи мужа, отчего подкосились ноги и сознание ушло на нет. Маленькая хрупкая девчушка Майя рассказывает, как видела мать в собственной крови в ванной комнате, её остывшие бледные губы и осколки стекла. Майя не хотела бы запоминать маму такой, но запомнила. Как и крик брата, словно собственный. — Подожди… мама тебя любила? — этот вопрос тебя волнует больше всего. Вдруг любовь — это то, что люди придумали сами и её и вовсе не существует. — Да. В моей жизни лишь два человека, которые меня любили — мама и бабушка. Ни отец, ни братик любить не умеют. Я была уверена, что мальчики совсем не умеют любить, но встретила тебя. Такого же. Поломанного и нуждающегося в том, чтобы вылить поток мыслей и фраз. Я увидела, как ты любишь сестру, как тепло относишься к бабушке и поняла, что не все такие, как мой брат. Ты смелый. — Это всё шкаф. — Как это? — Когда я был совсем маленьким, то единственное, до чего я доставал в комнате был огромный угловой шкаф. Я мог туда залезть и мама бы даже не заметила исчезновения сына. Несколько раз меня находили в нем спящим, лишь через часа три. Через время я понял, почему засыпаю. Там ничего не слышно. Ни музыки соседей, ни маминых разговоров с подругой по телефону, ни громких эмоциональных возгласов, ни криков отца. Там можно придумать свою сказку и этому будет свидетелем лишь темнота. — Прям сказка. — Возможно даже лучше… — Ты спрашивал про маму… но неужели твоя тебя не любит? Это же мамина любовь, её не может не быть! — Умеют ли люди с бутылкой в руке любить? Мы с Майюшкой выросли. И, наверное, не будь у нас того разговора, мы бы боялись смотреть людям в глаза. Домой мы с Исти не возвращались. Шкаф я больше не видел, но видел маму. Знаю, что она приходила три раза, но я видел лишь однажды. Это было совсем-совсем ночь, младшая уже спала, а я зачитался. Этого было достаточно, чтобы запомнить разговор, который ни к чему не вел безнадежностью. Звонок. — Мам, пусти. Я детей хочу увидеть. — Сения, они спят. — Зачем ты так. Я так давно Яра не видела и Славу. Мам. — О детях ли были твои мысли, когда ты их про них забывала. Нет, милая, о Германе и алкоголе. А дети в дождь бежали из дома. Это не меняется. А Неяр и вовсе тебя слышать не хочет. Ступай отсюда. — Герман по детям скучает. — То есть это даже не твоё желание их увидеть. — Пусти хотя бы на порог. — Ты все испортила сама, — бурчит бабушка, заглядывая в мою комнату. — Огонёк, выйдешь? Я киваю. Взглянув на маму, я понял, что не помню этой женщины. Я её запомнил другой, счастливой, свободной, вечно что-то искавшей и с огоньками в глазах. Огни потухли. Она даже не старалась улыбнуться. — Ты ж моё счастье. — Не ври, — она начинает что-то про жестокость собственного сына и любовь. — Меня воспитала бабушка, не ты. Не ты смотрела на мои слезы «это же мама, неужели она правда может не любить», не ты рассказывала про простые «хорошо плохо», не ты объясняла моей сестре, что когда мальчики дергают за косички — это не любовь, а издевки. И я не жестокий, я честный. Я просто ничего к тебе больше не чувствую. Счастье не бросают оно на улице, не забывают в магазине и не теряют в парке. Я тебе не верю. Ты сломала все сама, мам. Если Вас еще так можно называть. И она ушла. Больше она не приходила. Больше ничего мне так и не сказала. Не уверен, что было не поздно. Бабушка потом долго плакала той ночью. Просила прощения за маму, что она не думала, что все случится так, а я ей говорил, что спасти можно лишь того, кто хочет себя спасти. Матери не нужно было спасение. Только с того момента глаза бабули были в вечной печали, ведь «ты не представляешь, насколько прав, Огонёк». Космос не в шкафу. Космос в воображение каждого, ведь когда трудно — оно и спасает.