Весна

            Небо кажется ярким. Как будто нарисованным ядовито-голубой краской с клубящимися трубовым дымом облаками. Ветер бьёт в лицо. От него задыхаешься. Его запах сносит голову окончательно, даром, что весна в этом году для Тима наступает рано.       В его городе это могло начаться ещё раньше, с оттепелями в январе, с ясным небом, с колотящимся сердцем под одеждой, в которой было слишком жарко. Сейчас он горит, как клонящееся к закату солнце, так, что хочется закричать, как крохотная птица, возвещающая весну. На угасанием зимы.       И ко всем чертям все таблетки, которые держали его всю зиму, пусть горят под этим светом, все тяжёлые ночи, все тягомотные думы, от которых хотелось выть волком, внутри пылает огонь солнца, на зависть всем солнцепоклонникам, на счастье и на гибель самому Тиму.       Так его накрывало только в самом начале зимы. Далеко-далеко отсюда. На краю земли.       И пускай чернило-чёрной влагой Каменную землю тянет он за край, Где под облачно-жемчужным тучек флагом В бездну космоса уходит океан.       Это он записал в заметки, на острове, который интересовал его не нефтяными вышками, а чем-то, что он не в состоянии был описать ни языком словами, ни ручками на листе. Это было нечто сверх того.       Даже несмотря на полёт, который длился почти всю ночь. Думал, что поедут на поезде, поезда он любит, но его сонного запихнули в самолёт, кинули на кровать, сверху набросили что-то пушистое. Так и уснул. Проснулся от того, что его будил Лео шлепками по щекам. А вокруг — Сахалин.       Чёрное море не на юге, где кипарисы и пальмы смешиваются с дубами и соснами. Оно было там.       Было холодно, шуба грела мало, но на шкурах у камина было тепло. Особенно в жарких объятьях, которые дарили ему втроём. Или в постели. Тоже на шкурах. В спальне барона они тоже есть. И это кажется сбывшейся мечтой о постели с меховыми одеялами. И горячих руках. А на острове падал снег, был мороз…       Там он объедался местными деликатесами. Хоть какая-то прибавка к теплу. Толстенькие мёрзнут хуже. Ещё и Лео грел его.       Но назад они не возвращались до середины декабря. Потому что потом отправились туда, где снега почти не бывает, где старые горы нависают над средиземноморским лесом… В замок. Настоящий замок. Не такой, как на Юго-Восточной берегу, ближе к готическому. Там море было серым. И слегка голубым. От южного неба. Один раз оно пролилось дождём, а Тим стоял, выбежав под него в одной рубашке, раскинув руки, подставляя ливню тело, так, что к концу его походил на утопленника, но он становился чист, будто вода что-то мутное вымыла из него, а к нему бежал Валерий с зонтиком, но Тим сказал, что не нужно…       В ванной его отпаривали в шесть рук, только слегка загадочно улыбаясь. Они понимали.       Дождь бьёт серебряным кнутом Морскую солнечную пыль, И моря серый халцедон Дрожит безбрежием под ним.       Это было чудо. Последняя поблажка перед тягостью зимы, в которой спасали только таблетки, выпитые скорее от злости на себя, чем для помощи. С перерывами на «весну».       Будто что-то осталось в прошлом. Что-то тяжёлое. Но необходимое.       Тим шагает по крыше, окидывая взглядом город. Кое-где золото. Кое-где красный кирпич. Он хочет шагать, бежать, лететь, как птица, пока не устанет, пока не выбьется из сил и не упадёт замертво, истощив себя в крике… Это весна. Время, когда он превращается из человека в самца-самку какого-то зверька.       Зимой так не было. Её без содрогания вспомнить трудно. Хотя зима не закончилась и сейчас, её будто нет. Будто сейчас иное время.       Сахалин казался грозным. Южный берег тоже. Но вместе с этим и чем-то большим, чем просто место.       Он не испытывает удовольствия только от одного предчувствия путешествия. Ему нужно оно. Как шутил тогда барон: «Смотри, чтобы у тебя не оказалось цыганской крови». Это бы ему не понравилось. Хотя это не вынужденные перемещения. Это тяга к воле.       Воля-волей, а ветер холодный. Юго-Восточный. Где-то там остался город, не засыпанный снегом, а уже оттаявший. Здесь пока зима. Пахнущая сырой землёй и молодой травой. Тим чувствует этот запах. И будто настораживает уши.       Он спускается вниз. Туда, где намного теплее. Где приятно топится камин в комнате барона. Если Лео, конечно, пустит в неё. Может быть, даже разрешит подкормить пламя. Тим это любит. Один раз ему дали сжечь ненужные бумаги, это стало праздником, он жёг их медленно, по одной, по половине, но всё больше и больше наслаждаясь этим. Это было на Сахалине, после этого на шкурах из него душу вытрясывали… Он и раньше баловался этим. Палил разноцветные стикеры в ароматической свечке. И кусочки черновиков. — Я тебе говорю — снести, на её место ставим табачку. — Что-то большая табачка получается. — Я и не говорю, что всё здание, часть на склад. — Ещё виномавт? — Кстати, можно, молодец, содержа-ноч-ка. — А если не сносить? — В смысле? Ты про переоборудование? — Ну да, вот, мы сносим здесь, здесь… — Это несущая. Планировка идиотская. — Ну так кто строил! — Только сносить, без вариантов. — Представляешь, как все носатики взбунтуются? — Не взбунтуются, им не положено.       Из-за двери, к которой идёт Тим, слышен смех барона и Маркуса. Делами они занимаются легко. Даже очень.       Валерий идёт к двери. Будто невзначай касается Тима рукой. Прижимает тыльную сторону ладони к его носу. — Замёрз? — Да не, просто выходил. — Зайди сейчас к нам, — говорит он и поглаживает отросшие волосы.       Проскальзывает он в дверь первым. Тим идёт следом. Почти беззвучно. — Меня звали? — его голос звучит, как чириканье. Милой, маленькой пташки.       Барон не может сдержать улыбки, глядя на него. Не мальчик, а чистая прелесть. Располневший за зиму, округлившийся… Чистый ангелок. Правда, в чертах лица и тела что-то совсем не ангельское. — Звали. Подойди.       Маркус чуть-чуть отодвигается, но не отходит, чтобы обхватить Тима сзади. Барон берёт его за щёчку. Улыбается в губы. И целует. Тим выдыхает, неловко касается языком десны… До чего же тёплые руки. — Смотри сюда.       И Тим смотрит. На столе — бумаги, если не приглядываться. Начёрканный ручкой план домика, тут же перечёркнутый крест-накрест. Со звездой. Два треугольника, наложенные друг на друга. И тоже перечёркнутая. Рукопись непонятным почерком, хуже только у Тима, напечатанные «О сносе…» Но при виде этой звёзды что-то знакомо ойкает. — Да не туда смотри.       Перед глазами экран телефона с фото. Девушка. Сделанная фигура, крашеные волосы, мини, макияж… Тут таких сотни. — Нравится?       Странный вопрос. Особенно для Тима. — Ты серьёзно? — Абсолютно.       Тим поднимает брови. Поджимает губы. — Я даже не скажу, что это мой типаж. — Понятно, смотри ещё.       Та же девушка, только видео. Улыбается, машет рукой. — Ну как? — Хоть зубы нормальные, — Тим изрекает это без малейшей ноты сарказма.       Валерий хлопает рукой по столу и смеётся. Тихо, больше дрожа плечами и усиками. — Зачем она? — спрашивает Тим. Глядит строго-вопросительно. На его полудетском лице это выглядит очень уж забавно.       Барон слегка опускает веки. Улыбается. Выглядит расслабленно-довольно. — Она придёт к нам этим вечером.       Тим закипает. Медленно, но верно закипает. Женщины приходили к барону мало, и то, как приглашённые на пару приёмов. Чтобы сюда, в их мужское гнездо, в эту обитель пришла женщина… Тима передёргивает. Они его напрягают. Кажутся болтливым и бестолковыми. Несмотря на пару стоящих одноклассниц. — Одна? — Да.       Тим упирается подушечками ладоней в глазницы. — Бля. — Ну она нормальная.       Тим выдыхает. — Да как сказать… Не знаю. Может, и нормальная, я не могу так, чтобы…       Маркус и Валерий переглядываются. Только одно движение глаз. Но его им хватает. Это значит «отлично». Другого не надо…       Она приходит вечером. В серой, лёгкой шубе, которая не прикрывает даже бёдра и короткую юбку. Даже не до трети бедра. — Здравствуйте, здравствуйте, — она слегка сгибается пополам, шагая на каблуках шпильках. Тим готов поморщиться. Но держать лицо надо.       Тим видит, как в глазах Валерия бегает отвращение. Но не может понять, зачем тогда её звали. Контракт, может быть? Влиятельная клиентка? Шубу она скидывает на руки Маркусу, оставаясь в крепдешиновой маечке с вырезом чуть ли не до ложбинки грудей, стоящих прямо, как на подставке, в кожаной юбке, с увесиситого вида сумочкой в руках — ну, так и есть, клеймо «Тупая сучка» от Тима уже на её лбу, безоговорочно и сразу. — А это ваш сыночек? Какая прелесть, — сюсюкает она и старается ухватить Тима за щёки.       Будь он псом, он бы её давно уже укусил. — Прошу, проходите, — голос барона приторно-учтив. В нём засахариваешься сразу. Хочется выпить хоть лимонного сока, чтобы его разбавить. На дне его каре-жёлтых глаз плещется омерзение. Тим это замечает. Но играет в учтивость он идеально. Слишком идеально. — Иди к себе, — говорит Маркус одними губами. Показывает зубы за спиной переваливающейся с каблука на каблук «мадам».       И Тим идёт. В одну комнату, откуда виден весь город в последних отблесках заката на небе. Свет Тим не зажигает. Хоть и весна. В конце февраля. А ощущения, почти как осенью, только мягче, будто гладящие бесконечным океаном тоски. Не тягучие и липкие, а лёгкие. Светлая грусть. Которую нужно пережить одному. Ревность не колет. Все силы куда-то испарились. Тим падает в кресло-качалку тяжело. Расслабляясь тут же.       Огоньком горит ашка. Дым выползает в черноту из лёгких. Горит сверкает последним осколком солнца. Из динамиков телефона льётся песня о какой-то игле, дожде в окне, нарисованной звезде, пусть осенняя по духу, но красивая…       Глаза Тима заволакивает тихая, нежная печаль…