Весна

      В темноте просыпаться страшно. И в тишине. В которой почудился громкий шум.       Тим подскакивает в кресле. За окном стемнело окончательно. За дверью — ни полоски света, ни шума. Ничего. Мёртвая, полная тишина.       Сердце колотится. Тим едва дышит. Его сковывает что-то холодное. И жуткое. То-ли тишина, несмотря на приём этой девушки, от которой непременно должно быть шумно, то-ли темнота, которой он не боялся… — Лео?       Голос не выходит. В комнате он один. Ашка в руке холодная. Телефон давно молчит. Сколько же он проспал? Сейчас, наверное, глубокая ночь… — Лео?!       Тим почти вскрикивает. Но из горла выходит только хрип.       Хочется метаться, зажечь свет, но мозг, ослеплённый страхом, не хочет доходить до выключателя, Тим, спотыкаясь об ковры и ножки чего-то тёмного нашаривает дверь, выходит в коридор…       Там тоже тишина. И только откуда-то издалека идёт полосочка света. Дверь. За которой горит что-то, похожее на живой огонь. Тим чувствует себя ребёнком. Который вдруг проснулся ночью и тщетно ищет взрослых. Которые про него уже почти забыли. — Тим?       Мальчик слегка дёргается. Из темноты выплывает тонкая фигура. Но на слабый свет не выходит. — Где вы все? — спрашивает тот, слегка успокоенный. — Мы заняты. И будем работать ещё долго. Если устанешь — ложись спать без нас. — Хорошо.       Валерий проплывает в тонкую щель двери, захлопывая её. Становится всё понятнее. Но куда тогда пропала та девушка…       Коридор кажется не таким страшным. Тикают часы. Половина девятого. Недолго он спал. Теперь ночью не заснёт… Но всякие мысли об этом перебивает любопытство. У Тима новая игра. В детектива. Первая улика — брошенная на пол шуба, которую топчет мягкой лапкой Танатос.       Она кажется какой-то… Пустой. Как оболочка мохнатой гусеницы, как остов мёртвой ночной бабочки, покрытой мехом, но с сердцевины уже высохшей. Рядом брошена, будто сбита в спешке пара лабутенов. Даже в полутьме видно, что они красные. Почти, как огонь.       Но то, что лежит рядом с ними, вводит в ступор. Сумочка, ещё ничего необычного, но юбка из чёрной кожи, майка… Несмотря на мороз. Сетчатые колготки. И лифчик. Спасибо, хоть не бикини.       Тим щупает это. Ему нужно дотронуться. Ощутить.       Копаться в одежде приятно. Вызывает необъяснимое удовольствие. Хочется этим владеть. Хочется это трогать. Это вызывает какой-то приятный трепет, возбуждение, дрожь… Оттого, что эти вещи сделают его похожим на…       Тим встряхивает головой. — Нет, нет… — шепчет он и хватает в руки вещи.       Он тащит их к себе. В ту комнатку, где только что дремал. Зажигает одной рукой свет. Кидает на диванчик. В белом электричестве они какие-то… Острые. Но к ним тянет.       Тим их разглядывает. Один миг без мыслей. Сквозь приоткрытую дверь проскакивает чёрной недотыкомкой кот. — Пришёл?        Кот поднимает голову, слегка наклоняет, смотрит огромными, умными глазами. Полоски в них становятся щёлочками. Приоткрывает пасть, показывает мелкие клыки. Коротко, тихо мяукает. Разговорчивых кошек Тим любит. Подхватывает на руки Танатоса. Тискает чёрную, мягкую шерсть. — Понимаешь ты меня? Ушли все, заняты. Вот только ты со мной. Понимаешь, шерсти комочек?       Танатос только урчит. Тяжёлый. Разъевшийся котяра. Комочком это назвать сложно. Его шерсть… похожа на волосы. Барона. Такая же мягкая. Да и по виду похожа. Тим целует его между ушек. В самую макушку. Кот жмурится. И урчит сильнее.       Кошки… Их Тим любит. Порой чувствует их беззащитность перед сильным человеком. Но покоряется их очарованию. Искоркам электричества в шерсти. Глазам, которые отражают свет. Грацией, плавностью. Особенно любит чёрных, огромных котов. Похожих на призраков в углах глаз. Бесов, но не серых. Чёрных. Вьющихся вокруг, высасывающих душу, но гнать которых не хочется.       Вроде кто-то даже писал о любви к кошкам. Какой-то француз, и в стихах есть, и в прозе. Тим сейчас уже не вспомнит. Но знает, что это было выражением его чувств к этим домашним хищникам.       Руки слегка расслабляются. Танатос прыгает с них тяжело. И важно идёт к двери. — Да иди, иди.       Он весь в шерсти. Покрыт ей по уши. Но этому коту позволено. Всеобщему любимцу. Судя по бесчисленным фотографиям. Мечте кошатника.       Тим вытирает руки об себя. И глядит на брошенную одежду. По которой только что скользнул бес.И убежал тяжёлыми, мягкими прыжками. Она им отмечена. Она принадлежит чему-то тёмному.       Он глядит на складки ткани. Лёгкие. Плотные. Такие, которые будто похожи на часть тела, на сброшенную оболочку… — Так…       Тим выдыхает. Подхватывает шубу, как тяжесть. — …сказал бедняк…       Идёт к зеркалу с ней. — …и дети ложки побросали…       Как не вяжется вид какой-то маргаритиной Наташи со словами обитателя нижне-северных районов его города. Неля вроде оттуда. Хотя сейчас до неё нет уже никакого дела.       Шуба оказывается на плечах. Надевает Тим её медленно. Осторожно. Будто отравленный плащ.       Удивительно. Шуба подходит.       Жаль только, что носить их принято обычно женщинам. А мужчины надевают их редко. Во всяком случае, как видел Тим. Ему всегда хотелось шубу, а под ней… Что-то такое… Открытое. Такое, как на той дамочке, которая, видимо, была такой же небольшой, как и Тим, только с каблуками казалась громадиной даже для барона, интересно, что с ней сейчас, наверное, Маркус её разделывает, а завтра утром покажет, как трофей, гору имплантов, как уже было один раз, Тим их использует, как антистресс, сжимая всем, чем можно, на радость барону, а на обед будет сочный стейк, или отбивная, или мясной пирожок, или лазанья… Как его перевели на диету с горами теста, он заметно поправился, так, что под шубой виднеются соблазнительные дамские округлости, как у одной из его учительниц, тоже пухлой и маленькой.       Словом, от дамочки мало что останется. Даже одежда, и та… — Ничего, ничего… — критически говорит Тим и осматривает себя. Домашняя одежда под шубой. Забавно.       На ноги бы тяжёлые, высокие ботинки на шнуровке. Очки. Как у Лео, например.       Хотя с его телом это будет смотреться смешно. Он пухлый. Даже очень. И брутальные берцы будут смотреться с шубой смешно. В таком только на крышу. Пока никто не видит.       За стеной лёгкий шум. Тим дёргается, тут же срывает с себя шубу, кидает её на кучу вещей, из которой торчит то каблук, то рукав, то подол… Странная куча. Такая, что Тиму даже не нравится. Хоть и не для него.       Даже современная одежда ему не нравится. Он бы носил тогда, ещё в прошлой жизни, рубашки под Дез Эссента, кюлоты а-ля паж… Может, даже чулочки, которые однажды будто чёртом оказались подкинуты в его ящик для белья. Чёрные, капроновые чулочки…       Тима откровенно передёргивает. Какие чулочки… Видимо, картинка лифчика повлияла. Тонкого. Почти одна видимость. Но изящного. Постаралась подобрать так, чтобы барону было приятно смотреть. Тим готов сплюнуть. Берётся за него. Почти копошение в грязном белье. Противно. Но самое наслаждение в этой грязи, которую хочется мять, перекатывать в пальцах…       Представление женщины в нём не заводит. Нравится нечто иное. Что-то такое извращённое. Неправильное. Но приятное. Хотя что Тим раньше считал извращением — простые чувства к барону…       Сейчас нечто иное.       Тим себя трапом не считает. Даже наоборот. Обычным. Нормальным. Но эта одежда… Становится какой-то иной. Будто не принадлежащей женщине, которых Тим вообще любил мало. Скорее, нечто бесполое. Как туника в древней Греции… Чёрт, опять потянуло на Грецию, хоть бы мысли о чём-то более пристойном. Например, о Риме… И уже лезут мысли о Нероне, который лишил мальчишку мужской гордости и женился на нём. Тим слегка дёргается. Но тут же представляет себе кинжал в руках барона, приближающийся к мягким, маленьким яичкам… — Ох, чёрт… — шипит Тим и почти падает на шубу.       Из-за стены слышится шум снова, лёгкие голоса, неразличимые… Что ж они там делают. Тим перебирает вещи.       Противно-сладкий запах. Женский. Типичный. Какие-то духи с претензией на дороговизну. Но слаще, чем одеколон барона не пахнет ничего. Тима иногда нравится припадать в объятья и вдыхать аромат. — Так, так, так…       Тим сгребает всё в сторону. Расчищает для себя место.       Падает на постель. В голове сразу начинает вертеться из стороны в сторону, как на огромной карусели. Рука попадает в что-то мягкое. Но не в шиншилью шерсть. А в нечто упругое. И урчащее.       Персональная недотыкомка. Мяукающая галлюцинация, кусок шерсти. Танатос. Повалился мохнатой задницей прямо на одежду. — Опять пришёл.       Рука тут же оказывается во власти его лапок и клыков. Этого Тим боится. Думает, что укусит до крови. До боли.       Танатос урчит. Ему до всех мыслей далеко. И дела по сути нет. Лишь бы хозяин был благосклонен, и не отгонял криком «Брысь», чесал приятнее и не тащил мыть.       А в остальном ему глубоко похуй.       Коты не волнуются за одежду. Только за свою шкурку. Они не знают, что в одежде что-то скрыто. Что-то, нет, не прямо-таки значимое, важное… Если ты не денди. Но всё же. — Белое платье и колготки в сеточку являются точным символом древней Греции, особенно в отношении человека с котом…       Что, блять?       Диалоги с собой перед сном, которые нельзя осмыслить, понять, которые возникают сами собой и звучат в голове чем-то долгим и бесконечным.       Одежда ускользает. Приходит что-то другое. Что-то куда глубокое к её пониманию, к интересу, который рождает дрожь, интерес, который Тим замечал, который чувствовал…       Тим понимает, что проваливается в сон, выныривает, как из чёрной воды, которая топит его, откуда-то выплывает образ одежды, простой, женской одежды, почему-то на толстых складочках, одежда, одежда, одежда… — М…       Тим слегка вздыхает. Ему вдруг становится тяжело и легко одновременно. Хочется провалиться в мягкий матрас. Тиму нужна только пара минут, под шорохи за стеной. И он проваливается в долгий, спокойный сон…